Заботливый Кашка принес уставленный снедью и согревающими напитками поднос и, молча поставив на стол, удалился.
– Алексей Платоныч, Алексей Платоныч! – улыбнулся я. – Неужто вы и впрямь думаете, что мне все это богатство нужно, чтобы земель накупить, дворцов настроить, пить из серебра и есть на золоте?
– Да вы хоть передо мной-то не лукавьте – для чего же еще?
– Как вы помните, друг мой любезный, у меня тут своя отдельная война.
– У всех у нас тут война, – нахмурился ротмистр. – И у каждого своя. Вон Афанасий со вчерашнего утра суетится, уж точно не от безделья, не от того, что вы ему приказали. Сам, как умеет, воюет.
– Так-то оно так, – согласился я, – да не совсем. И вы, дорогой мой ротмистр, и Афанасий, и даже вон Ротбауэр со всеми прочими воюете против Наполеона. Так ведь?
– Конечно, так.
– Притом вот, к примеру, вы надеетесь вернуться домой увенчанный славой и внукам потом рассказывать о том, как лихо крушили супостата.
– Есть такое дело, – кивнул Чуев. – А что в том плохого?
– Ничего, все отменно. Но вот, скажем, Афанасию слава, ордена, чины, звания – как буренке седло. Им бы волю да крепкое хозяйство, да чтоб сверху кто был, кто бы при случае позаботился, уберег, если чиновники-кровососы пожелают несправедливости учинять. Для Ротбауэра же наши леса и пашни – примерно как вам африканские пустыни. Ему охота в своих землях жить так, как его душе угодно, а не как посаженный чужестранным императором пришлый губернатор велит.
– Разумно. Но к чему ты это все клонишь?
– А к тому, друг мой, что моя война низвержением Бонапарта не заканчивается. Наполеон для меня – лишь тактический рубеж. Я воюю за Россию, которая будет после того. Воюю, потому что знаю, как оно должно быть, и желаю, чтоб для всей нашей державы было лучше.
– И что ж, ты знаешь, как лучше для всей державы?
– Знаю, Алексей Платоныч.
– Ох, силен ты врать, князь! Тебе б в гусарах служить, цены б не было.
Я отвернулся и закашлялся. Убеждать ротмистра в искренности и, главное, в истинности моих слов, похоже, было делом совершенно бесполезным. Во всяком случае, сейчас. Для него государь-император был не просто неглупый правитель и первый красавчик среди монархов Европы, а наместник Всевышнего по административно-хозяйственной части, безусловный помазанник Божий.
– Ладно, Сергей Петрович, спорить не стану, генерал Бенкендорф поставил меня командовать отрядом, но велел с вами общие действия обговаривать. Но сейчас о другом. Поручик Ляпунов вернулся из дозора, рассказывает, что видел занятную картинку. Туда ближе к Смоленску встретил он на берегу реки французского бригадного генерала. Немолодой такой, но еще и не старый, хотя и с сединой в усах и бакенбардах. Свита при этом генерале небольшая, человек десять, не больше. Но каждый день он с этой свитой ездит на берег, что-то меряет, записывает себе. Вот я и подумал, а не перенять ли нам этого непоседу? Что ему попусту суетиться? А так, может, что толковое расскажет. Поди, штабной, не какой-нибудь там субалтерн[1].
– А что? – улыбнулся я. – Генерал – дело хорошее.
– Только как здоровье-то вам позволит?
– А что здоровье? – вздохнул я. – Оно-то, может, и не позволило бы. Да кто ж ему позволит не позволять? Сейчас Кашка отпричитается, затем очередное чудодейственное зелье мне сварит, и отправимся на охоту. Как говорится, с божьей помощью.
Ротбауэр покачал головой, достал из-под тулупа очередную флягу, заботливо выданную ему перед отправкой «на дело». Первый раз, когда он увидел горячее молоко с медом и маслом, он выпучил было глаза и собрался вступить с внуком знахарки в научную дискуссию. Однако времени на диспут не было, и, повинуясь моему приказу, он спрятал под лежащий на санях овчинный тулуп несколько фляг, чтоб поменьше остывали. И теперь, по мере необходимости, выдавал мне. Шарлатанское зелье, как он окрестил изготовленное для меня лекарство, и впрямь согревало и смягчало кашель, решивший к полудню разыграться не на шутку. И хотя мы сидели сравнительно далеко от берега, лишний звук, донесенный ветром, вполне мог демаскировать засаду.
– Вон, едут, – тихо проговорил Чуев, указывая пальцем на группу всадников. – Раз, два, три… пять, семь, нынче двенадцать. Вчера десять было.
– Невелика разница, – ответил я, не отрываясь от окуляра подзорной трубы.
Между тем генерал и его свита приблизились к кромке воды и спешились.
– Ишь ты, сам пошел!
Зрение не подводило Чуева, генерал и впрямь забрал у одного из сопровождавших его улан пику и, подойдя к воде, начал тыкать ее наконечником в тонкую наледь. Затем, когда та была разбита, он стал прощупывать дно. Вытащив оружие из-под воды, внимательно осмотрел наконечник, что-то сказал крутившемуся рядом адъютанту. Тот кивнул и начал быстро записывать слова командира.