— Что же, и среди таких хорошие люди бывают. Мимо нас много проходят, которые из Сибири… А вы, господин, не знаете, когда нас в Россию повезут?
Потом рассказывает:
— Поручик наш — сердитый, очень драться любил. «Понял?» — спрашивает. «Так точно, ваше благородие!» Так что в зубы. «Получил?» — «Так точно, ваше благородие!» А в плену, в штате[1] ихнем, офицер немецкий — сердитый. «Русс?» — «Так точно, ваше благородие!» В зубы. «Получил?» И еще, еще. Вот, господин, посмотрите — три зуба на войне потерял.
И богатырь с кроткими детскими глазами показывает мне беззубую челюсть.
— Хоть бы скорее везли нас!
Васильке Кудрявцеву четырнадцать лет. Он был год на войне, ранен, у него Георгий. При отступлении из Галицин попал в плен. Немцы прежде всего посекли малость, потом отправили вместе с другими к Лильлю на работы. Ваське не понравилось. Решил бежать. Подбивал других — боятся. Переполз через немецкие траншеи.
— Уж подходил, да на грех угодил в канаву с водой. Шум поднялся какой! Стреляют и те и эти. Думаю — пропал. Бежать пустился и пою — вот как французы в лагере пели: «Алон абан дан ла Париж». Добежал.
Подкрепившись рюмкой коньяку, Васька потребовал, чтоб его вели «к самому главному французскому генералу». А в штабе дивизии вытащил из сапога записную книжку. В ней было точно указано расположение немецких батарей, складов и штабов, а расстояние вымерено шагами. И еще попросил:
— Завтра в полдень по этому лесу три выстрела дайте. Знак такой. Тогда товарищи переправятся. Говорил я им, а они хоть и большие, да трусы.
Действительно, на следующий день явились восемь беглецов. Ваське французы дали крест. Он изучает французский язык, ест пирожные и мечтает о торжественном возвращении домой. Только одно его смущает, — он тихонько признался мне:
— Мы питерские, — на Охте живем. Тятенька сапожным делом занимается. Сознания у него до удивительности мало. Когда я с Георгием на побывку приехал, он перво-наперво меня выпорол, а потом уже хвастаться пошел. И теперича опасаюсь…
В парижском кафе француз-репортер интервьюирует двух русских, бежавших из плена. Иван Хоботов — простой мужик, из вятских; Геннадий Лукашкин — с претензиями: до войны он служил писарем в Царицыне. Сегодня утром, желая придать себе европейский облик, он решил купить пенснэ. Зрение — великолепное, и в магазине ему предложили монокль. Лукашкин обиделся:
— Я и за целый заплатите могу…
На его коротком круглом носу пенснэ никак не держится. Лукашкин надевает его в особенно торжественные минуты и, вежливо улыбаясь, говорит:
— Культура…
— Давно мы бежать задумали. Французы с нами находились, так я от них допытался, что здесь фронт недалече. Ну, а Иван — все свое: «Мы лучше к нашим». Известное дело — человек без просвещения: прямо из Кобленца в Вятку захотел. Неделю шли мы. Ночью идем, а днем прячемся. Благополучно через немецкие позиции перебрались. Потом бегом — и к французам. Спрыгнули, а там, прости господи, черные. Не знал я тогда, что у французов свои арапы имеются, струсил. А Иван — тот крестится, говорит: «Прощай, Геннадий!» Чуть они нас не прикололи. Бог спас — белый с ними. Я к нему: «Рус, рус». А все от книжного недополучения…
Француз хвастается Парижем. В Лукашкине подымается патриотизм.
— Сколько автомобилей здесь!
— У нас в Царицыне купец-любитель верблюдов завел и бега верблюжьи устраивает.
На верблюжьи бега француз ничем ответить не может. Он спрашивает:
— Почему они решились на такой отважный поступок?
Здесь Хоботов, все время молчавший, говорит:
— Да как это — «почему»? Домой захотелось…
Марсель встретил русские бригады с музыкой и цветами. Солдаты молодцевато шагали и пели. Они не могли никому рассказать о своем страшном пути…
Говорили речи, подносили букеты. А через несколько дней разразился первый бунт. Ожесточенные солдаты убили ненавистного им офицера. Девять расстреляли, многих посадили в тюрьму…
Боясь «растлевающего» духа, русское начальство всячески пыталось изолировать своих солдат от французов.
Русским было запрещено продавать вино. Конечно, все напитки они втридорога доставали через французов. Но когда русские солдаты приходили на отдых в деревню, будь то даже ночью, начальство барабанным боем собирало жителей и предупреждало: пришли русские, им нельзя продавать вина. Непонимающие высокой политики, французские крестьяне решили, что так могут предупреждать лишь о приходе разбойников. А потом, какие же эти люди, которым страшно дать стакан вина? Запирали покрепче ворота и с опаской посматривали на русских дикарей.