Утром, когда Мари открыла глаза, в квартире пахло кофе. Давид стоял у кровати, обнаженный, с подносом в руках.
– Room service,[25] – сказал он.
– Сколько времени?
– Без десяти семь, – ответил Давид, стараясь не разлить кофе, потому что вместе с подносом пытался устроиться в постели. – Эспрессо, круассаны, масло, мед, свежеотжатый апельсиновый сок. Кажется, все?
Мари села, подсунув под спину подушку, забрала у него поднос. Давид скользнул к ней под одеяло.
– Когда ты успел сходить в булочную?
– Сразу после шести.
– А когда ты собираешься спать?
– В поезде. До Ганновера отсюда добрых шесть часов.
– А сколько было бы от Франкфурта?
– Два.
Мари покачала головой.
– Не надо было приезжать. – Она отпила глоток апельсинового сока. – Но я рада, что ты приехал.
– А я тем более. – Давид обнял ее за плечи. – Теперь это прекратится.
– Что?
– Разъезды. Скажу Джекки, чтобы он не соглашался на новые чтения. Выступлю только там, где уже дано согласие.
Мари положила голову ему на плечо.
– Хорошо. Тогда ты наконец сможешь писать.
Давид поднес к губам чашку с кофе.
– Вот именно.
Из приоткрытого окна долетал шорох автомобильных шин по мокрой мостовой.
– Когда расскажешь, о чем пойдет речь? – осторожно спросила Мари.
– Скоро.
39
Джекки, конечно, мог заказать завтрак в номер. Но по возможности, когда вечером не слишком засиживался за выпивкой, предпочитал столовую. Там у него был зарезервирован столик поблизости от буфета.
Джекки любил буфеты. Когда на собственной шкуре испытал, каково это – не знать, на какие шиши поешь в следующий раз, буфеты представляются воплощением роскоши. Джекки накладывал на тарелки все, что теоретически вызывало у него аппетит. А что не съедал, просто оставлял на столе.
Оставлять еду он всегда считал шиком. Как часто ему доводилось видеть, даже в ресторанах попроще, как посетители посреди обеда кладут прибор на тарелку и отодвигают ее от себя на символические два сантиметра. Невзначай, не прерывая разговора с соседями по столику или чтения газеты.
Еще ему нравились в столовой гостиничные постояльцы. Пожилые супруги, которые в городе проездом, менеджеры в командировке, молодые пары в свадебном путешествии, группы туристов, влюбленные, которые вовсе никуда не едут. Каждый день разные люди. Ему нравилось наблюдать за ними и при случае развлекать их воспоминаниями о собственных поездках.
После Франкфурта сам он никуда не ездил. Занимался делами, не отлучаясь из города. Переговоры насчет контракта с «Драко», «Лютером и Розеном» и «Кубнером» вел по телефону. Эвердинг сошел с дистанции первым. Восемьдесят пять тысяч евро – его максимальное предложение. Плюс экспозе и предварительный просмотр первых пятидесяти страниц рукописи.
«Драко» продержался чуть дольше. Клауса Штайнера заменили переговорщиком более высокого ранга, неким Ремлером, который сломался на двухстах тысячах евро. С экспозе и просмотром первых двадцати страниц.
Выиграл гонку «Лютер и Розен»: двести двадцать тысяч. Без просмотра рукописи. При двух-трехстраничном экспозе. Но с точным указанием срока подачи: через восемнадцать месяцев после подписания контракта. Проблема, которую Джекки решит, когда она приобретет актуальность.
Йене Риглер из «Лютера и Розена» лично приехал подписать договор. Они провели очень приятный вечер в «Серебряном лебеде», весьма фешенебельном ресторане прямо на берегу озера.
Риглер оказался большим знатоком вина и сигар и прекрасным слушателем. А в деловом плане был весьма предупредителен. Удовлетворился устным экспозе, сделав небольшие пометки в узком карманном ежедневнике.
Давид, сообщил ему Джекки, работает над историей молодого человека, который из любви к своей толстухе матери так жиреет, что уже не может выйти из дома. В один прекрасный день мать заводит новый роман и становится худенькой, как тростинка. Сын ужасно страдает от этого предательства, однако сам похудеть не в состоянии. Напротив, толстеет еще больше. И вот однажды, когда мать – раньше она делала так каждый день, а теперь лишь изредка – ложится с ним рядом подремать после обеда, он наваливается на нее и лежит так, пока она не перестает шевелиться.
Эту историю Джекки слышал от ожиревшего соседа по комнате в мужском приюте «Санкт-Иозеф» и порой с известным успехом рассказывал ее в трактирах. Йенсу Риглеру она тоже пришлась по вкусу.
Через неделю после подписания контракта деньги лежали на счете Джекки. Доля Давида – за вычетом Джеккиных накладных расходов она составила чуть больше девяноста шести тысяч – пока тоже лежала там. Вот расскажет ему о сделке с «Лютером и Розеном», тогда и переведет деньги.