Несмотря на ранний час, на крошечной парковке осталось всего три свободных места, и я занимаю одно из них. Остальные наверняка захватили серферы: их внутренние часы синхронизированы с графиком приливов. Парковка располагается на высоте, пожалуй, футов ста пятидесяти над пляжем, отсюда открывается потрясающий вид. Видны и другие бухточки с пляжами-карманами – Эль-Пескадор («рыбак) и Эль-Пьедра («скала»). Интересно, почему Эль-Матадор получил такое название. Участник боя быков. Может, из-за скал, выдающихся в море. Но, по-моему, они похожи не столько на быков, сколько на морские чудовища. Такие, как осьминог. Правда, название «Эль-Пульпо»[8] звучало бы менее заманчиво.
Мы с Лили выходим из машины и идем по верху, вдоль края скал. Я беру ее на руки, мы вместе смотрим в сторону горизонта.
– Так ты помнишь этот пляж?
– А это пляж? – спрашивает она.
– Да, да, – вон там, внизу.
Лили смотрит вниз.
– Помню, – и нерешительно добавляет: – А вниз мы пойдем?
– Сегодня – нет. Собакам на этот пляж нельзя.
Так сказано на табличке, но я подумываю нарушить правила. Ну и что будет? Кто-нибудь вызовет смотрителя? Полицию? Но Лили и без того довольна, а поблизости есть свободный стол для пикника, так что я решаю на всякий случай никого не злить.
– Пожалуй, мы могли бы просто посидеть здесь.
Лили соглашается, мы садимся к столу, слушаем океан, и шум прибоя, поскольку он доносится снизу, кажется более далеким, чем на самом деле. Приглушенный смех и болтовня купальщиков вместе с криками кружащихся над водой чаек дополняют симфонию.
– Нам надо кое-что решить, мартышка.
Подумав минутку над моими словами, Лили спрашивает:
– Почему ты зовешь меня так?
– Как – «так»?
– Мартышкой.
– Почему я зову тебя мартышкой?
– И другими словами.
– Это язык нежности.
– Не понимаю, – Лили щурится, глядя на солнце.
– «Язык нежности» – это слова или выражения, с которыми обращаешься к тем, к кому питаешь глубокие чувства.
Налетает ветер, некоторое время мы сидим молча.
– У тебя для меня много всяких слов, – замечает Лили.
– Это потому, что я к тебе неравнодушен, – и мне тут же приходит в голову запоздалая мысль: – А у тебя есть какие-нибудь ласковые прозвища для меня?
Лили задумывается.
– Обычно я называю тебя мысленно «этот парень».
Я мог бы расстроиться, но не стал. Наверное, язык нежности – сугубо человеческое понятие. И уж конечно, не собаки его выдумали. У них другие методы – к примеру, вилять хвостом. Для Лили я «этот парень». Парень.
Ее парень.
Внизу из воды выныривает стая дельфинов, и мы смотрим, как они появляются над поверхностью и набегающими волнами, а потом прыгают обратно в воду. У меня мелькает мысль: жаль, что мы так высоко на скалах, а то я поплыл бы к дельфинам, попросил их оторвать длинными носами осьминога от Лили и вернуть его в океанские глубины.
– Осьминог сейчас слышит нас? – спрашиваю я.
– Нет.
– А ты можешь отличить?
– Иногда. Ему часто становится скучно с нами, и он отключается.
– Если скучно, взял бы да свалил, – я почесываю Лили шею и пытаюсь проглотить обиду. Скучно с нами? Серьезно? Он, между прочим, тоже не блещет ни умом, ни остроумием. Кем, черт возьми, он себя возомнил?
Лили поднимает нос по ветру так, что сразу видно – почесывание ей приятно, поэтому я продолжаю. Теперь я ласкаю ее свободнее, зная, что осьминог вмешиваться не станет.
– Нам надо принять кое-какие решения, гусенок. Непростые решения. Насчет того, как отделаться от… – вместо того, чтобы произнести «осьминог», я молча указываю на него. Не хочу возбуждать его любопытство. – Честно говоря, все возможные варианты – херня.
Я продолжаю гладить Лили по спине. Не знаю, насколько она поняла меня. Херня для осьминога? Херня для нее? Херня для нас? Я думаю о том, что услышал от Дуги и прочел сам, когда собирал информацию – впрочем, поиски почти ничего не дали: если набрать в Гугле «осьминог у собак», выпадут в основном ссылки про то, как сделать осьминога из сосисок для хот-догов: разрезать нижние две трети вдоль на восемь частей, чтобы получились щупальцы, и оставить верхнюю треть, то есть конец сосиски, неразрезанным. Кажется, японцы кладут таких осьминогов в коробки с бенто для детей. А я был лучшего мнения о японцах.
– Один из них – операция, то есть его попытаются вырезать. Этот выход, пожалуй, самый очевидный. Но врачи поймут, можно ли вырезать его целиком или нет, только когда сделают тебе наркоз и посмотрят, как он держится, – заметив растерянный взгляд Лили, я напомнил: – Однажды тебе уже делали операцию – на спине.