Может, ты недостаточно чокнутый.
– У нас будет настоящее большое приключение.
Смерть. Смерть – вот настоящее большое приключение. Но не на этот раз. Не это приключение. Величайшее из приключений, наше приключение, – это борьба за жизнь.
Я кладу ладонь поверх прозрачной пластиковой повязки, которая прикрывает мою татуировку. Мне следовало носить эту повязку всего пару часов, но я рассудил, что еще несколько не повредят. Заглядываю под нее и вижу, как тянутся на воздух восемь ног.
Мне надоело ждать. Надоело терпеть издевательства беспозвоночного непрошеного гостя. Я устал сражаться по его правилам. Трент прав. Я недостаточно чокнутый.
Был. Раньше.
Но теперь все в прошлом. Я чувствую в себе перемены – в моих нервах, моих органах, моих жилах.
Моя метаморфоза почти завершена.
На улицах Чайнатауна я ориентируюсь сравнительно легко, полагаясь на свою память, хотя я не бывал здесь с тех пор, как закрыли «Императорский павильон», куда я часто заходил перехватить димсамов и поглазеть на знаменитостей. Я курсирую по улицам, стараясь угадать, где рыбный рынок, а где продуктовый магазин. Еле-еле ползу по внешней полосе, но никто не сигналит мне. Вдоль Бродвея и Норт-Спринг вижу целые ряды семейных магазинчиков, но поскольку вывески написаны на китайском (кроме одной, но это явно винная лавка), трудно разобраться, где тут что, и я захватываю место у паркомата на Спринг, чтобы продолжить ознакомительную экскурсию пешком.
Чайнатаун в Лос-Анджелесе не настолько хаотичный (и не настолько китайский), как Чайнатауны в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Днем в будние дни здесь приятно бродить, заглядывать в лавки, глазеть на экзотический товар в них. На рыбном рынке, куда я захожу в первую очередь, единственная экзотика – лобстеры из Мэна и дандженесские крабы. Может, стоило бы спросить, не припрятано ли у них что-нибудь в подсобке, но боюсь, как бы мне не продали незаконный улов, вроде вымирающего морского ежа или ядовитого иглобрюха. Их мне и даром не надо. Я не настолько чокнутый.
Второе заведение, куда я захожу, на Бродвее, мне больше по вкусу. Оно выглядит менее туристским и более китайским. Осмотревшись, я не вижу на толстом слое колотого льда того, что ищу, но без смущения обращаюсь к продавцу с добрым морщинистым лицом:
– Я ищу осьминога.
На добром морщинистом лице отражается растерянность. Я стараюсь как можно лучше объяснить, чтобы он ненароком не продал мне какую-нибудь китайскую нечисть «могуай», как в фильме «Гремлины», от которой больше вреда, чем пользы. Но как по-китайски «осьминог», я не знаю, поэтому показываю восемь пальцев, потом переворачиваю ладони пальцами вниз и шевелю ими.
– А-а, чжанъюй[13]!
Он ведет меня к другому концу прилавка, и я вижу их – примерно полдюжины, неподвижно лежащие на льду. Мертвые, они совсем не выглядят опасными.
– Хм… – я делаю вид, будто изучаю их, высматривая нечто особенное. – А у вас нет чего-нибудь… побольше? – Для пущей убедительности я развожу руками.
Торговец рыбой поднимает указательный палец, прося меня подождать, и скрывается в холодильной камере. Кондиционеры здесь работают на полную мощность, повсюду слышен электрический гул. Окна прикрыты желтым целлофаном, отсвет которого придает всему, что есть вокруг, унылую желтизну. Несколько мух жужжат в дверях, но к рыбе не приближаются. Может, им не нравится лед? Пожилая китаянка осматривает емкости с устричным соусом. Наши взгляды встречаются, я улыбаюсь. Она смущенно отворачивается.
Торговец возвращается с крупным осьминогом – по-моему, этот будет в самый раз. Я киваю, он улыбается и заворачивает осьминога в вощеную бумагу. Когда он подает его мне, я говорю:
– Мне нужно кое-что еще.
Он выжидательно смотрит на меня. Я указываю на то, что находится у него за спиной. Он тычет пальцем в креветки. Я отрицательно качаю головой.
– Вот это.
Он растерянно водит взглядом, пока не находит то, на что я указываю: я хочу купить его широкий нож-секач. Торговец качает головой. Не то чтобы сердито, но почти. С явным упреком. Совсем как в «Гремлинах». Прямо слышу, как он заявляет: «Ты обращаешься с могуай так, как ваше общество поступает со всеми дарами природы. Ничего ты не понимаешь!» Только вместо «могуай» я слышу «осьминог». Сомневаюсь, что осьминог – дар, а если и так, я намерен во что бы то ни стало вернуть его.
Я снова указываю на нож, на этот раз настойчивее, и вытаскиваю из кармана небольшую пачку двадцаток. Он смотрит на деньги. И после некоторого замешательства вытаскивает секач из колоды.