Красноармейцы атаковали штабное здание — так казалось Бойко, ему в голову не пришло, что это переодетые немцы.
— Товарищ политрук, держись! — крикнул сверху утрешний телефонист и прогремел сапогами по лестничному маршу. Вдвоем они захлопнули створки и встали за лестницей.
— Со склада доложили, что… — Телефонист не досказал, дверь распахнулась, и в проем всунулся рослый боец с малиновыми петлицами. Он вскинул руку: «Свой! Свой!» Бойко выступил из-под лестницы, но вошедший со света боец ничего не видел. «Никого!» — крикнул он и дальше что-то по-немецки, «…Hauptmann!..[2] Hauptmann!..» — разобрал Бойко.
— Диверсант… — выдохнул телефонист и выстрелил.
К Бойко вернулось хладнокровие, хотя связист все бубнил: «Со склада звонили… со склада…»
В дверь лез еще один переодетый фашист. Бойко навскидку бахнул и поправил фуражку. Не раздумывая больше, он вслед за телефонистом отступил к тыльному выходу и выскочил во двор. Едва полуторка выкатила из подворотни, по ней задробили пули. Лопнуло заднее колесо, в кабине запахло бензином. За машиной гналась, стреляя на ходу, целая орава фашистов. Улица повторяла выстрелы, как пустая бочка.
— В проулок! — приказал Бойко.
Втроем они выскочили из заглохшего грузовика. Бойко бежал не оглядываясь, за ним бухал сапожищами шофер и мелко, вразнобой пришлепывал подошвами телефонист. В промелькнувшем палисаднике испуганная женщина закрывала ставни.
— На артсклад жмут… — оглянулся телефонист.
Бойко решил задержать диверсантов возле своего дома: он с ходу влетел в подъезд, следом за ним — бойцы. Шофера Бойко отправил на площадку второго этажа, с телефонистом остался внизу.
Начсоставские семьи уже знали о тревоге в городе. Где-то в доме плакал ребенок, из квартир высовывались взбудораженные женщины. Бойко надеялся увидеть Симу, но она не показывалась.
Брошенную полуторку облепили диверсанты. Мотор не заводился. Из начсоставского дома по ним стреляли, и они схлынули под стены. Телефонист пришлепнул ладонью пилотку и выглянул в дверь. В ту же секунду в проем влетела граната. Она упала бойцу под ноги, он поддал ее носком. Бойко вдохнул повеявший с улицы горьковатый запах пропаренной солнцем листвы и напряженно затаился.
Утро застало Евгения Крутова на КП 105-го стрелкового полка, куда его назначили после расформирования школы. Того самого полка, на участке которого Евгений получил боевое крещение в первые дни войны. Бойко еще не вернулся из штадива, и Евгений был вызван вместо него.
Командный пункт втиснулся в глинистую промоину, километрах в трех от передовой. В крутизну врезались завешенные сетями щели и жидкие, крытые честным словом блиндажи. Полковые саперы все еще маскировали укрытия зеленью, в ложбине стоял дурманящий запах бурьяна. Евгений, отоспавшись впервые за все десять дней боев, зевнул и приземлился возле конуры помначштаба полка по разведке. Разведчик который раз высовывал голову: «Кимаришь, сапер?»
Евгений отмалчивался. До него долетали обрывки телефонных разговоров, стук машинки, тихая возня посыльных.
— Журков, к командиру!
Помначштаба по разведке, малоразговорчивый лейтенант со свежим шрамом на подбородке, выскочил из укрытия и, на ходу защелкнув планшет с картой, побежал, хотя и бежать-то было три шага. После ухода лейтенанта в щели заспорили о плотности войск противника, толковали о стыках, о накапливании немецкой артиллерии, выверяли часы. Евгений тоже глянул на стрелки, подумал: «Скорей бы вечер». Вечером ему идти с полковыми разведчиками за реку, через границу…
Задача свалилась на Евгения нежданно: лишь накануне он принял взвод в полковой саперной роте и не успел толком познакомиться с людьми. Хорошо еще, оказался с ним Буряк, отныне — отделенный. Тот умудрился за день изучить свое новое отделение и, вызвавшись идти с Евгением, прихватил рослого, тяжеловесного сапера Наумова.
— Справимся, командир, — заверил Буряк, и Крутову ничего не оставалось как согласиться. К тому же рота недавно понесла значительные потери, и люди ходили как в воду опущенные. Был убит и ротный, вместо которого назначили Бойко. Правда, бывший политрук еще сдавал школьные дела. Зато Буряк неотлучно находился рядом. Вчерашний курсант держался на КП непривычно тихо и серьезно. Он украдкой косился на свои петлицы, любовался новенькими угольниками и поглядывал на грудь, даже поглаживал гимнастерку: за подрыв моста Буряка представили к медали.
Евгению было о чем поразмыслить. Он почти машинально повторял задачу, поставленную командиром полка. Задача нелегкая, тем более что никто из разведчиков еще не перебирался на ту сторону пограничной реки. Граница в сознании Евгения с детства отпечаталась как что-то неприкосновенное, но война все нарушила, все переиначила… Он снова и снова представлял себе прибрежную полосу. Ему была известна болотника с ручьем, по которому надлежало затемно выволочь к Пруту оснащенные лодки.
Евгений знал почти всю оборону полка, от фланга до фланга, тем паче что она держалась реки: несмотря на временный захват небольших плацдармов то в одном, то в другом месте, враг не сумел удержать ни одного метра восточного берега.
Время на КП, казалось, замерло. Длинный и грузный Наумов томился, скептически посматривал на своего нового молодого отделенного и, будто невзначай, пробасил:
— Дырочку проколи…
— Зачем? — Буряк отдернул руку от груди.
— Сам знаешь…
Всегда острый на слово, Буряк не нашел что сказать, стушевался…
Наконец саперов позвали, они вместе с разведчиками сдали на хранение свои документы. Пора было уходить, готовиться к операции. Но на КП разнесся слух: по радио выступит Сталин. Из комиссарского блиндажа вынесли приемник.
Возле приемника скучился весь штаб. Комиссар что-то говорил командиру, склонялся к приемнику, крутил лимбы; в толпе шуршал сдержанный говорок. Евгений как-то незаметно потерял ориентировку во времени, минуты у него растягивались в часы, он вскидывал глаза к секундной стрелке, вслушивался в гомон и думал, что выступление давно началось и он пропустил первые слова.
Из приемника донесся негромкий взволнованный голос:
— Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину продолжается… Войска Германии… были уже целиком отмобилизованы, и сто семьдесят дивизий…
Это был с детства знакомый голос. Евгений напрягся, будто наэлектризованный.
— …Пакт о ненападении есть пакт о мире. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения?.. Необходимо, чтобы наши люди… поняли всю глубину опасности… чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам… все подчинить интересам фронта… отстаивать каждую пядь советской земли…
Евгений так и не понял, все ли он слышал. Давно выключен приемник, а заполненная людьми ложбина бурлит. Воины обсуждают услышанное.
— Сто семьдесят…
— Велика Россия!
— Эге-ге… Каждую пядь!
Евгений вернулся в роту в самом бодром настроении. В таком же состоянии пребывали Наумов, Буряк и остальные саперы; они кончили свои приготовления к ночному рейду с разведчиками, Евгений все проверил и отпустил их — покимарить. Он и сам забился в щель, привалился спиной к прохладной песчаной стенке и прикрыл глаза; он слышал чей-то смех, потом все стихло, однако уснуть не мог. Уловил чью-то фразу об устойчивости обороны на участке полка и снова подумал, что события не так уж угрожающи. Он верил, что неудачи на других фронтах — дело временное, что теперь, после обращения вождя, грядет общее наступление Красной Армии. Конечно, он помнил, что в эти дни шли жесточайшие бои в Белоруссии, Прибалтике и на Украине, что на некоторых направлениях фашистские войска, хоть и ценой огромных потерь, продвинулись на двести и даже триста километров. Но знал он и то, что на участке его полка фашисты не прошли. Как и многие его товарищи, он составил себе представление о вражеских войсках по тем боям, в которых участвовал. А в этих боях он не видел преимущества у противника. Более того, он и его друзья били фашистов, отражая все попытки наступления.