Ага. У каждого по — своему. Чертовски верно.
— А ты никогда не думал, почему тебе это нравится? В смысле, быть на сцене.
Раньше он стоял, теперь сел. Налил себе в чашку воды и пригубил; движения у него были очень плавными, что напомнило мне Сару — или того лиорна, который тогда уходил из театра. Наконец Хайфа ответил:
— Думал, конечно. Иначе нельзя. И думаю, тут тоже для каждого актера по — своему.
— И? Нет, если это слишком личное…
— Нет, все нормально. Мы обсуждаем меня; это любимая тема у каждого актера.
— Ха. Ну так что ты надумал насчет себя?
— Несколько моментов. Один, довольно существенный — я, знаешь ли, просто люблю, когда на меня все вот так вот смотрят.
— Да, такие люди мне тоже знакомы.
Он кивнул.
— У меня есть друг — певец, Хаскев… — он сделал паузу и посмотрел на меня, вероятно, проверяя, знакомо ли мне сие имя. Я покачал головой. — Да, так вот, Хаскев сказал, что давно уже выяснил: он как раз из таких, кто идет по жизни с девизом «смотрите на меня, смотрите на меня!» — и добавил, мол, уж если я такой, так каждый из тех, кто смотрит, должен хотя бы увидеть нечто стоящее. — Хайфа пожал плечами. — Наверное, поэтому он так хорош. Я его слова запомнил.
— Что ж, это честно. Ты сказал, это один момент, а еще какие?
— Знаешь, каково это, когда ты работаешь вместе с несколькими людьми, и все вы делаете нечто вместе, и вот у вас наконец получается?
— Э, не совсем.
— Попробуй как — нибудь. Это правда приятно.
— Буду иметь в виду.
— И еще…
Я ожидал продолжения, но он так и сидел, задумавшись, и я наконец напомнил:
— Хмм?
— Что? А. Я просто подыскивал слова. Обычно мне этого не требуются, для такого писатели есть, их слова я и озвучиваю.
— Ну да.
— О таком трудно говорить. Но иногда я, ну, не знаю, растворяюсь, пожалуй.
— Растворяешься?
— В роли.
— В смысле становишься тем, кого играешь?
— Не совсем. Тут скорее когда весь процесс — реплики, паузы, жесты, — вообще уходит в сторону, а я просто делаю то, что делаю, и тогда я не могу ни забежать на реплику вперед, ни пропустить фразу, просто все это происходит со мной само по себе, а я словно наблюдаю со стороны. И это… о таком даже говорить трудно.
— Нет — нет, я понял. Со мной бывало нечто подобное.
— Так бывает нечасто.
— Совсем нечасто.
— Был бы еще способ, чтобы оно вот так случалось постоянно…
— Есть такой способ. Стань хорош в своем деле, делай что нужно — и надейся, что тебе повезет.
Он рассмеялся.
— О да, ты и правда об этом знаешь. А у тебя это что было?
— Когда меня пытались убить.
Он хохотнул, посмотрел на меня и перестал смеяться; я же улыбнулся.
— Лучше скажи мне, — проговорил я, — когда ты играешь свою часть пьесы, чувствуешь ли ты то, что должен чувствовать твой персонаж?
— Только когда меня хорошо так накрывает, — на это я усмехнулся, а он сказал: — Нет, серьезно. Некоторые именно так и работают, тот же Буррик.
Но для меня это просто выражения, жесты и движения, а я кто — то вроде кукловода, который дергает за ниточки и следит, чтобы ничего не запуталось.
— Ха.
— Ты что, разочарован?
— Чуток. То есть это все, получается, вранье?
— А что плохого во вранье?
— И то правда. Наверное, ничего плохого, если ты это делаешь хорошо.
Он поднялся, выдал в мой адрес нечто вроде салюта, собрал бумаги и вышел вон, оставив меня размышлять о вранье.
Помню, когда — то, я только начал встречаться со своей ныне бывшей женой Коти, у нас состоялся один из тех разговоров, который парочки всегда затевают, отчаянно желая узнать друг о дружке все и сразу. Мы пили кляву в уличном заведении в районе Канала, я все еще поправлялся после ранения. По факту, после нанесенного ею же ранения[31], но сейчас это неважно. И вот она тогда спросила меня, был ли я когда — нибудь напуган, вот прямо очень — очень.
Я замешкался, потом замешкался еще немного, прежде чем ответить:
— Ага.
Она рассмеялась.
— А зачем такая долгая пауза, Владимир? Или ты подумал, что я буду хуже думать о тебе?
— Не знаю, — сказал я. — В смысле, это случается нечасто — ты не хуже меня знаешь, что когда слишком занят, двигаясь, наблюдая и слушая, бояться времени особо и нет. Но — да, бывало такое; и — нет, я не знал, как ты это воспримешь.
Глаза ее смеялись, и она полушутливо поинтересовалась:
— Тогда зачем говорить правду?
Я сделал глубокий вдох.