Там и винные бокалы
В увеличенном объеме,
А не маленькие рюмки,
Что мы видим в каждом доме.
Но зато гораздо меньше
Будут там красавиц губки, —
Райских женщин, что витают,
Как небесные голубки.
Будем радостно смеяться,
Будем пить вино, целуя,
Проводить так будем вечность,
Славя бога: «Аллилуя!»
Кончил он. И вот монахи,
Все сомнения рассеяв,
Тащат весело купели
Для крещенья иудеев.
Но, полны водобоязни,
Не хотят евреи кары —
Для ответной вышел речи
Реб Иуда из Наварры:
«Чтоб в моей душе бесплодной
Возрастить христову розу,
Ты свалил, как удобренье,
Кучу брани и навозу.
Каждый следует методе,
Им изученной где-либо…
Я бранить тебя не буду,
Я скажу тебе спасибо.
«Триединое ученье» —
Это наше вам наследство:
Мы ведь правило тройное
Изучаем с малолетства.
Что в едином боге трое,
Только три слились персоны —
Очень скромно, потому что
Их у древних — легионы.
Не знаком я с вашим богом,
Что Христом зовете. Вместе
Также девственную матерь
Не имею знать я чести.
Я жалею, что однажды —
Было то во время оно —
Бог ваш в Иерусалиме
Был наказан незаконно.
Но евреи ли убили,—
Доказать трудненько стало,
Так как corpus’a delicti[52]
Уж на третий день не стало.
Что родня он с нашим богом —
Это плод досужих сплетен,
Потому что мне известно:
Наш — решительно бездетен.
Наш не умер жалкой смертью
Угнетенного ягненка,
Он у нас не филантропии,
Не подобие ребенка.
Богу нашему неведом
Путь прощенья и смиренья,
Ибо он суровый бог,
Бог суровый отомщенья.
Громы божеского гнева
Поражают неизменно,
За грехи отцов карают
До десятого колена.
Бог наш — это бог живущий,
И притом не быстротечно,
А в широких сводах неба
Проживает он извечно.
Бог наш — бог здоровый также,
А не миф какой-то шаткий,
Словно тени у Коцита[53]
Или тонкие облатки[54].
Бог силен. В руках он держит
Солнце, месяц, неба своды,
Только двинет он бровями,
Троны гибнут, мрут народы.
С силой бога не сравнится, —
Как поет Давид[55], — земное;
Для него — лишь прах ничтожный
Вся земля, не что иное.
Любит музыку наш бог,
Также пением доволен,
Но как хрюканье ему
Звон противен колоколен.
Только в день девятый Аба[57],
День разрушенного храма,
Не играет бог наш с рыбой,
А молчит весь день упрямо.
Целых сто локтей длина
Этого Левиафана,
Толще дуба плавники,
Хвост его, что кедр Ливана.
Мясо рыбы деликатно
И нежнее черепахи.
В судный день к столу попросит
Бог наш всех, кто жил во страхе.
Обращенные, святые,
Также праведные люди
С удовольствием увидят
Рыбу божию на блюде —
В белом соусе пикантном,
Также в винном, полном лука,
Приготовленную пряно,
Ну, совсем как с перцем щука.
В остром соусе, под луком
Редька светит, как улыбка…
Я ручаюсь, брат Иосиф,
Что тебе по вкусу рыбка…
Бог недурно варит, — верь,
Я обманывать не стану;
Откажись от веры предков,
Приобщись к Левиафану».
Так раввин приятно, сладко
Говорит, смакуя слово,
И евреи, взвыв от счастья,
За ножи схватились снова,
Чтобы с вражескою плотью
Здесь покончить поскорее,
В этом дивном поединке
Это — нужные трофеи.
Но, держась за веру предков
И за плоть, конечно, тоже,
Не хотят никак монахи
Потерять кусочек кожи.
вернуться
54
Облатки — в католической церкви — тонкие кружки из пресного теста, употребляемые при причастии.
вернуться
57
Аба — одиннадцатый месяц в году по еврейскому календарю. Соответствует июлю — августу. В этом месяце римскими войсками был разрушен иерусалимский храм в 70 году нашей эры.