По случаю приезда австрийского эрцгерцога на похороны императора Николая
Нет, мера есть долготерпенью,Бесстыдству также мера есть!..Клянусь его венчанной тенью,Не все же можно перенесть!
И как не грянет отовсюдуОдин всеобщий клич тоски:Прочь, прочь австрийского ИудуОт гробовой его доски!
Прочь с их предательским лобзаньем,И весь апостольский их родБудь заклеймен одним прозваньем:Искариот, Искариот!
Графине Ростопчиной
О, в эти дни – дни роковые,Дни испытаний и утрат —Отраден будь для ней возвратВ места, душе ее родные!
Пусть добрый, благосклонный генийСкорей ведет навстречу к нейИ горсть живых еще друзей,И столько милых, милых теней!
* * *
Тому, кто с верой и любовьюСлужил земле своей родной —Служил ей мыслию и кровью,Служил ей словом и душой,И кто – недаром – провиденьем,На многотрудном их пути,Поставлен новым поколеньямВ благонадежные вожди…
* * *
(Из Шиллера)
С временщиком Фортуна в спореК убогой Мудрости летит:«Сестра, дай руку мне – и гореТвоя мне дружба облегчит.
Дарами лучшими моимиЕго осыпала, как мать, —И что ж? Ничем не насытимый,Меня скупой он смел назвать!..
София, верь мне, будем дружны!Смотри: вот горы серебра —Кинь заступ твой, теперь ненужный, —С нас будет, милая сестра». —
«Лети! – ей Мудрость отвечала. —Не слышишь? Друг твой жизнь клянет —Спаси безумца от кинжала,А мне в Фортуне нужды нет…»
* * *
Прекрасный день его на Западе исчез,Полнеба обхватив бессмертною зарею,А он из глубины полуночных небес —Он сам глядит на нас пророческой звездою.
* * *
Когда осьмнадцать лет твоиИ для тебя уж будут сновиденьем, —С любовью, с тихим умиленьемИ их и нас ты помяни…
* * *
Есть много мелких, безымянныхСозвездий в горней вышине,Для наших слабых глаз, туманных,Недосягаемы оне…
И как они бы ни светили,Не нам о блеске их судить,Лишь телескопа дивной силеОни доступны, может быть.
Но есть созвездия иные,От них иные и лучи:Как солнца пламенно-живые,Они сияют нам в ночи.
Их бодрый, радующий души,Свет путеводный, свет благойВезде, и в море и на суше,Везде мы видим пред собой.
Для мира дольнего отрада,Они – краса небес родных,Для этих звезд очков не надо,И близорукий видит их…
* * *
Куда сомнителен мне твой,Святая Русь, прогресс житейский!Была крестьянской ты избой —Теперь ты сделалась лакейской.
Memento[9]
Vevey 1859 – Genève 1860[10]
Ее последние я помню взорыНа этот край – на озеро и горы,В роскошной славе западных лучей, —Как сквозь туман болезни многотрудной,Она порой ловила призрак чудный,Весь этот мир был так сочувствен ей…
Как эти горы, волны и светилаИ в смутных очерках она любилаСвоею чуткой, любящей душой —И под грозой, уж близкой, разрушеньяКакие в ней бывали умиленьяПред этой жизнью вечно молодой…
Светились Альпы, озеро дышало —И тут же нам, сквозь слез, понятно стало,Что чья душа так царственно светла,Кто до конца сберег ее живую —И в страшную минуту роковуюВсе той же будет, чем была…
* * *
Когда-то я была майором,Тому уж много, много лет,И вы мне в будущем сулилиБлеск генеральских эполет.В каком теперь служу я чине,Того не ведаю сама,Но к вам прошусь я в ординарцы,Фельдмаршал русского ума.
* * *
Недаром русские ты с детства помнил звукиИ их сберег в себе сочувствием живым —Теперь для двух миров, на высоте науки,Посредником стоишь ты мировым…
* * *