Лолич фанатично верил в успех восстания, не помышлял выходить из борьбы. Он вообще всегда знал, чего хочет и как осуществить свои планы. Так еще в предвоенные годы он вознамерился получить образование, хотя был сыном бедного крестьянина, что обрекало его на вечную нищету и прозябание. Его первым успехом было поступление в гимназию, а вторым, решающим, — поступление в Белградский университет. До войны считалось немыслимым, чтобы сын крестьянина-бедняка, которому самой судьбой было предписано служить хозяевам, учился в университете.
Лолич не привык сидеть без дела, и, вероятно, поэтому в дни, когда отряд не вел активных действий, юноша терял терпение. Особенно сильное беспокойство охватило его в конце октября[8], когда партизанские отряды уходили из-под Белграда, который тогда можно было наблюдать в полевой бинокль. Лолич понимал, что силы партизан и оккупантов были слишком неравны и что иного пути, кроме передислокации, у партизан не оставалось, но свое недовольство он сдерживать не мог. «Опять неудача… Снова потащимся и будем заметать следы», — ворчал он.
Постоянное движение выматывало людей. Отряд шел редкой цепью, чтобы уменьшить потери в случае неожиданной засады противника и чтобы можно было с ходу вступить в бой. Приходилось постоянно быть начеку.
Иногда отряд кружил на одном месте и по нескольку раз проходил через одни и те же населенные пункты. У жителей создавалось преувеличенное представление о силах партизан, а противник впадал в заблуждение. Если учесть, что в деревнях всегда находится немало любителей из мухи сделать слона, то можно представить, какие донесения получало фашистское командование. Десятки партизан превращались в донесениях в сотни, мелкие подразделения — в целые бригады. Но оставалось подлинной правдой то, что в партизанах находились самые храбрые и отважные молодые патриоты, готовые без колебаний вступить в схватку с любым врагом. Поэтому, хотя немцы и не могли никогда точно выявить численность партизан, но их реальную силу они вынуждены были признавать.
Однако серьезное ухудшение положения партизан в районе горы Космай уже ничто не могло скрыть. К концу осени это должны были признать самые заядлые оптимисты. С наступлением холодов в довершение к другим бедам в отряде значительно упала дисциплина. На ее состояние влияли людские потери, болезни, тяжелые бытовые условия. У бойцов завелись насекомые, да и как можно было избежать этого, если о бане нельзя было и мечтать. Белье сопрело от пота и постоянных дождей, а заменить его было нечем. Не было рукавиц, хотя зима уже заявила о себе. Руки у партизан замерзали, кожа на них лопалась и долго не заживала. Не было ни бинтов, ни лекарств. Вместо лекарств раны пользовали мочой, пеплом, травами.
Во время редких привалов бойцы должны были выбирать между желанием немедленно приткнуться где-нибудь поспать или же сначала попытаться найти какую-нибудь еду, обсушиться.
В тот день все очень устали. После ночного боя в окрестностях Рале и на Парцанском Висе партизаны добрались до небольшой деревушки и жаждали тишины и покоя. Жители покинули деревню, почти все ее дома были сожжены или разрушены оккупантами, а то, что осталось и могло гореть, партизаны использовали для своих нужд. Сухие доски от дверей и ворот, остатки оконных рам горели хорошо. Пламя весело перескакивало с одной доски на другую, отбрасывало во все стороны отблески света.
Эта деревушка находилась по соседству с родным селом Лолича, и он знал почти всех ее жителей. Здесь главным образом проживали рабочие местной каменоломни. Теперь никого из них в деревне не осталось, даже собаки и те ушли, за исключением нескольких, уже почти одичавших псов. В тумане встревоженно кричали галки. Когда они затихали, Лолича снова начинали глодать всякого рода неприятные мысли, которые всегда наваливались на него при виде разрушенных сел и деревень. Он переживал их разорение как собственную катастрофу.
«Зря мы тогда так поспешно отступили и не дали им как следует, — сетовал Лолич, вспоминая недавний бой их отряда с немцами и полицаями. — Сейчас бы они сидели, как барсуки, в норах, боясь высунуть нос». Он перешагнул через поваленный забор, который еще не успели пустить на дрова, и оказался перед невысокой могилой, на которой, словно на бруствере траншеи, расположилось несколько бойцов. Перед ними горел костер, в который они подбрасывали сухие ветки и колья. Пламя костра гудело. Размягченные теплом, партизаны тихо пели жалостную песню: «У дороги верба зеленеет, а под вербой мама сидит, плачет…»