В деревушке все пришло в движение. Бойцы суетились, занимая позиции, беженцы, следовавшие за отрядом, торопливо запрягали лошадей в повозки.
Лабуд поспешил в штаб отряда, который располагался в случайно уцелевшей пристройке для скота. Подбегавшие один за другим связные докладывали:
— Немцы и полицейские наступают с трех сторон, окружают.
— Их больше дивизии, честное партизанское, своими глазами видел, — бойко утверждал один неуклюжий с виду юноша, бросавшийся в глаза красным цветом своей одежды и копной рыжих кудрявых волос, на которых нелепо возвышалась красная пилотка. — Мы с Владой первыми обнаружили их и ударили из пулемета. Вы бы видели, сколько их попадало сразу, человек двадцать, если не больше. У них пушка есть, сам видел. Думаю, что нам не устоять, они прут как бешеные.
— А ты, паникер, случайно не собираешься переметнуться на их сторону? Да тебе за такую пропаганду голову надо оторвать! — расталкивая бойцов, собравшихся вокруг болтуна, грозно крикнул Лабуд. — Еще одно такое слово, сукин сын, и я немедленно приму меры.
Этот боец был из роты Лабуда. Появился он около двух недель назад, и Лабуд еще не успел с ним как следует познакомиться, даже имени его не знал. Он, правда, обратил тогда внимание на то, что рыжий парень пришел в роту, когда многие бросали винтовки и расходились по домам.
— Зря ты, товарищ командир, угрожаешь мне расстрелом, — с усмешкой ответил боец. — Я правду говорю. И насчет пушки тоже. Подожди, они сейчас начнут…
— Убирайся отсюда! — Лабуд угрожающе шагнул к бойцу. — Немедленно отправляйся в роту, на свое место.
Боец отскочил в сторону.
— Товарищи космайцы, вперед, за мной, дадим им жару! — крикнул он и со всех ног бросился бежать в направлении леса на северной стороне деревни. Несколько человек поспешили за ним следом.
Теперь стрельба слышалась почти со всех сторон. Но она была еще редкая, как бы пробная. В строении, где располагался штаб отряда, было дымно и людно — здесь собрались почти все командиры и комиссары рот. В большинстве своем это были молодые, жизнерадостные люди. Но, несмотря на молодость, они уже имели боевой опыт, что чувствовалось по тому, как деловито обсуждали они план обороны. На их лицах не было видно и тени паники. Можно сказать, что они выглядели даже чуточку веселыми.
— Ты где пропадаешь? — услышал Лабуд обращенный к нему вопрос.
Навстречу ему шагнул человек в кожаной куртке и черном берете, сбившемся на затылок. На поясе у него висел пистолет в кобуре.
— Был в лесу, — ответил Лабуд, останавливаясь перед командиром отряда.
— Со своей ротой займешь оборону по южному склону высоты, перед ветряной мельницей, — сказал командир отряда. — Станковым пулеметом прикроешь левый фланг Янковича, а также будь готов оказать помощь четвертой роте, если немцы прорвутся в каменоломни. Одно отделение выдели в мой резерв.
— Кого же я дам тебе в резерв, если у меня в роте всего сорок три штыка? Возьми у кого-нибудь другого. Да потом сомнительно, чтобы кто-либо из моих бойцов согласился без дела сидеть здесь, в штабе.
— Торгуешься, как на базаре, — прервал его командир. — Можно подумать, что войны уже нет и ты бостон продаешь.
Слова командира вызвали веселый смех у присутствовавших. Но Лабуд не обиделся. Он привык к такой манере речи командира, а на добродушный смех товарищей обижаться тоже не было причины.
— Ну хорошо. Тогда скажи, почему ты посылаешь меня к мельнице, когда немцы идут с противоположной стороны? — недоуменно спросил он.
— Пока ты здесь будешь гадать, немцы займут все высоты, а отдавать их нам нельзя, понял? — Он взял Лабуда за руку выше локтя и направил его к выходу. — Жди нас, мы скоро всем отрядом переберемся туда же, к ветрякам.
Выйдя на улицу, Лабуд обнаружил, что стрельба заметно усилилась. Слышались разрывы гранат. Он осмотрелся вокруг. В нескольких местах вспыхнул пожар — горели уцелевшие остатки деревни. Черные клубы дыма низко стлались над горемычной землей, закрывали горизонт. Со всех сторон доносились крики детей и женщин. Беженцы беспорядочной толпой двигались в сторону ветряной мельницы. В той стороне еще было спокойно. День был довольно прохладный, один из тех ноябрьских дней, когда природа замирает в ожидании бурного натиска кошавы[9]. Пока Лабуд пробирался к садам, где его ожидала рота, заметно стемнело. Наконец он увидел сквозь серую пелену тумана бойцов, сбившихся в кучки. Ему вдруг захотелось оценить их со стороны, найти на их лицах ответ на мучивший его вопрос — долго ли еще они смогут выдерживать такие муки? Готовы ли они однажды, когда потребует приказ, умереть, отдать свою жизнь без колебаний и сожалений? Есть ли в их жилах кровь солдат Гавриловича[10], которые геройски погибли «за честь Белграда и Родины» и которым, даже неприятель отдавал почести?
10