Дуя на горячую картофелину, Лабуд очистил с нее ногтями кожуру.
— Что ты сердишься, Влада? — обратился он к Зечевичу. — Товарищ прав. У тебя действительно заботливая жена. Сколько у нас в роте женатых, но лишь твоя Елена всюду нас сопровождает. Пока она с тобой, голод тебе не грозит.
Елена широко улыбнулась, обнажив ровные белые зубы.
— Может быть, и твоя бы за тобой так же ходила, если бы ты ее имел и коли она бы тебя любила… Или тебе больше нравится волочиться за чужими бабами? Почему ты до сих пор не женился?
Лабуд пожал плечами.
— Не знаю. Как-то все было недосуг, да и обстоятельства складывались неблагоприятно. А потом, зачем бедноту плодить, ее и так хватает. Вот после войны…
— После войны ты уже будешь как тряпка, и за тебя ни одна приличная девушка не пойдет… На днях я видела среди вас одну молодуху в штанах. Может, ей удастся тебя прибрать к рукам. Такие бабы…
— Елена, ты несешь вздор, — не глядя на жену, сердито оборвал ее Влада. — Гордана очень порядочная девушка.
— Что, разве и ты уже переспал с ней и знаешь, что она «порядочная»? — ревниво воскликнула Елена. — Или боишься, что я скомпрометирую твоего дружка, карьеру ему испорчу, помешаю занять министерское кресло?
— Мы не за кресла воюем, — резко возразил ей Лабуд, — а за свободу и лучшую жизнь.
— Вот как! За лучшую жизнь! А моему мужу она не нужна. И министерское кресло — тоже. А вот про тебя на селе говорят, что ты спишь, и видишь себя министром.
— Оставь в покое мои сны и мечты.
Елена прищурилась и иронически произнесла:
— Хорош будет министр в драных штанах.
— Почему ты считаешь, что он не смог бы быть министром? — спросил рыжий юноша, вытаскивая из золы очередную картофелину. — А я верю, что Лабуд и все такие же, как он, после войны станут или министрами, или генералами. И Влада, если захочет, тоже может стать генералом.
Елена хотела что-то сказать, но передумала и промолчала. В селе под горой прокричали петухи, и она вдруг заторопилась уходить. Елена всегда исчезала так же неожиданно, как и появлялась.
— Теперь, Влада, скоро меня не жди, — сказала она мужу, поправляя прическу. Затем вопросительно посмотрела на Лабуда и спросила: — Будущий генерал или министр, уж и не знаю, как тебя назвать, не отпустишь ли его со мной?
— Почему не отпущу? Вот через несколько дней придем в наше село…
Он забросил за плечо ручной пулемет, с которым не расставался с первого дня восстания на Космае. Сделав несколько шагов, остановился и сказал:
— Влада, проводи жену, только не задерживайся долго. Пусть она идет через Зоролину. В той стороне, мне кажется, немцев еще нет.
Зечевич стал собираться без видимой охоты. Он взял у рыжего партизана винтовку, а ему оставил пулемет.
— Я сама дорогу знаю и не привыкла к провожатым, — сердито сказала Елена, заметив настроение мужа. — А если мужик потребуется, найду сама.
— Помолчи, нам надо спешить! — прикрикнул на нее Влада. — Мне следует до рассвета вернуться назад.
— Товарищ командир, разреши мне сопровождать их с пулеметом? — спросил Жика Марич.
— Обойдутся без тебя. Любовь не терпит свидетелей.
Жике Маричу было шестнадцать лет. Он, пожалуй, был самым молодым бойцом в роте, чем очень гордился. Всякий раз при вступлении отряда в населенный пункт Марич выпрашивал у Зечевича ручной пулемет, опоясывался пулеметными лентами, на поясной ремень цеплял бомбу и свысока поглядывал на своих сверстников из местных, жаждавших поглазеть на партизан. Внешне Марич был неказист: небольшого роста, с большими оттопыренными ушами, курносый, с копной непокорных рыжих волос, торчавших во все стороны. Единственное, чем он мог похвалиться, — это выразительные серые глаза, которые были особенно хороши, когда он смеялся.
От ветра и холода лицо у юноши задубело, руки были совсем не детские — короткопалые, мозолистые. В просторной армейской куртке, перекрашенной в красный цвет, в такого же цвета брюках, он пламенел, как знамя под лучами солнца, и его нельзя было не заметить. Обут Марич был в опанки[11] с большими загнутыми носами, точно в такие, какие до войны носили в деревнях Сербии, хотя мечтал он о немецких трофейных сапогах и немецком автомате.
В бою Марич преображался. Как и все подростки, он отличался бесстрашием и презрением к смерти. Страх обычно приходит с возрастом, когда человек научится ценить жизнь. Для ребенка жизнь представляется цветком, который осенью может завянуть, чтобы весной снова возродиться. У Марича был друг по имени Космаец, так зовут большинство людей, уроженцев района горы Космай. Они были одногодки и почти одинакового роста. Но Космаец воевал уже четвертый месяц и считался опытным бойцом. Они познакомились во время отступления главных сил партизан, оказавшись в одном взводе. С тех пор юноши всегда стремились быть вместе, будто чувствовали себя вдвоем безопаснее. Это было не что иное, как инстинкт самозащиты. Ребятам же казалось, что своим поведением они вдохновляют других.