Коломийцев каждый день встречался с Кировым; Однажды Сергей Миронович вручил ему только что полученный в Астрахани номер "Известий" от 9 июля:
— Вот, познакомься. Письмо ЦК. Судя по стилю, написано Ильичем.
На первой полосе газеты броский заголовок: "Все на борьбу с Деникиным!" Под ним более мелким шрифтом: "Письмо ЦК РКП (большевиков) к организациям партии". Коломийцев жадно впился в текст.
"Товарищи! Наступил один из самых критических, по всей вероятности, даже самый критический момент социалистической революции"[20]…— Уже эти первые слова звучали как набат, будоражили внимание.
"…Надо всё и вся перевести на военное положение, целиком подчинить всю работу, все усилия, все помыслы войне, и только войне. Иначе отразить нашествие Деникина нельзя. Это ясно. И это надо ясно понять и целиком провести в жизнь…" — Коломийцев дважды перечитал эти строки.
— "Тогда мы победим", — вслух произнес он последнюю фразу и восторженно сказал: — Вот это сила! Какая четкая мобилизующая программа работы! Какая вера в победу!
— Ленин! — ответил Киров, и этим было сказано все.
— Дадите мне газету с собой?
— Непременно возьми. Ознакомишь ленкоранских товарищей. Да, кстати, вчера вернулся товарищ Нариманов. Но он болен, так что вряд ли сможет принять тебя.
— Какая жалость! Так и не увижу его…
Однако Нариманов, узнав о дипломатической миссии, сам пригласил Коломийцева.
В прихожей остро пахло лекарствами. Вслед за Гюльсум-ханум, осторожно ступая, Коломийцев вошел в спальню.
При виде гостя Нариманов слабо улыбнулся, пытался приподняться и болезненно поморщился. Гюльсум-ханум поспешила к нему, подложила подушки под спину и неслышно удалилась.
— Салам, салам. Хаиш миконэм, дахил бешавит, — по-фарсидски приветствовал его Нариманов. Голос его был слабым, прерывистым. — Бе фермад, бенишинид[21].
— Тэшеккор миконэм, — поблагодарил Коломийцев, придвинул стул поближе к кровати. — Эхвали шома чэтор аст? — справился он о здоровье.
Нариманов слабо махнул рукой:
— Бэд аст. Плохо. Старая хворь скрутила. Видно, только в могиле оставит в покое.
— Ну, зачем вы так говорите, Нариман Наджафович, вам еще жить и жить.
Нариманов грустно улыбнулся, вытер испарину со лба.
— Как сказал поэт, "хоть сотню проживи, хоть десять тысяч лет, придется все-таки покинуть этот свет", — по-фарсидски продекламировал он.
— Но этот поэт сказал и другое: "Чтоб с наслажденьем жить, живи для наслажденья. Все прочее — поверь — одна лишь суета".
Нариманов, улыбаясь, кивнул, довольный тем, что Коломийцев узнал поэта, которого он цитировал, и спросил:
— В чем вы видите наслаждение жизни?
— В борьбе. Только в борьбе. Для этого мы и приходим в мир. Как сказал тот же поэт, "Мы — цель и высшая вершина всей вселенной, мы — наилучшая краса юдоли бренной…".
— Вы любите Хайяма? — спросил Нариманов.
— Мне больше по душе Саади и Хафиз.
— Да, их философия мудрее и глубже. Персы любят цитировать своих классиков. В их творениях можно найти ответы на любую жизненную проблему. — Помолчал, переводя дыхание. — Сергей Миронович рассказывал мне о вашей работе в Персии. Великая и многострадальная страна! — И, автор исторической драмы "Надир-шах", Нариманов стал увлеченно рассказывать об истории Персии, о нравах и обычаях народа и сообщил такие подробности, которых Коломийцев не подметил за два года жизни в Персии. Нариманов цитировал поэтов, говорил о прекрасной музыке.
— Жаль, руки слабы. Сыграл бы вам персидские мелодии…
Коломийцев перевел взгляд на тар и камышовую свирель, висевшие на стене. "Неужели сам играет?" — поразился он. Как-то не укладывалось в сознании, что этот мудрый государственный муж играет на пастушьей свирели.
Гюльсум-ханум внесла круглый столик с чаем. Потом она еще несколько раз неслышно заходила в комнату.
Когда заговорили о предстоящей работе в Персии, Коломийцев прочел Нариманову обращение Советского правительства:
— "Российский народ верит, что 15-миллионный народ Персии не может умереть, что он, имеющий такое славное героическое прошлое, имеющий на страницах своей истории и культуры имена, пользующиеся справедливым преклонением всего цивилизованного мира, могучим порывом сбросит вековую спячку, свергнет гнет гнусных хищников и вольется в братские ряды свободных культурных народов для нового светлого творчества на благо всего человечества"[22].