— Успокойтесь, голубчик, мы вызволим их, непременно вызволим!
— Наверное, у меня помутился рассудок. Я кусал губы, колотил себя по голове, слезы ярости душили меня. Я пошел прочь, не сознавая куда, зачем, к кому. Очнулся в предместье Тегерана, возле мечети Шах-Абдол-Азима. Первой мыслью было засесть в бест[15]. Нет, выволокут как гяура. Весь день толкался среди нищих и дервишей вокруг мечети. Хотел поменять свою одежду на рубище одного нищего. Тот отказался. Предложил в придачу денег — согласился. В таком виде решил вернуться в Тегеран, зайти к своему хорошему знакомому, патриоту Персии шейху Мехди. Он жил на базарчике Хаджи-Шейх-Хяди. И брал у него уроки фарсидского языка, пользовался его библиотекой, иногда покупал у него редкие книги. Поздно ночью тихонько постучался к нему. Шейх моментально впустил меня, он уже знал о случившемся, хотя в газетах сообщений об этом не было.
"Я так тревожился за вас, — сказал он. — Вся сыскная полиция поднята на розыски".
Шейх отвел мне комнату в андаруне — внутренних покоях.
"Здесь вы будете в безопасности".
Верно говорится, друзья познаются в беде. Я и не предполагал, что у Советской России так много верных друзей в Персии. Я с благодарностью вспоминаю о шейхе Мехди и других, вплоть до агентов англичан, в домах которых скрывался полтора месяца.
Утром шейх Мехди отправился в город и, вернувшись, рассказал мне подробности налета. Оказывается, в налете участвовало тридцать человек. Это были офицеры казачьей дивизии полковника Старосельского, трое английских офицеров с нарядом английских солдат. Предводительствовал бывший консул царской миссии Гильденбрандт. Тайком подкравшись к дому, погромщики взломали дверь и набросились на Савву Богдана. Избитая прислуга рассказала шейху Мехди, что Гильденбрандт своими руками отрывал от груди Караханяна насмерть перепуганных детей. Вчера же англичане отправили всех в Хамадан…
Каждый день шейх приносил мне газеты. О погроме ни слова. Но из рассказов шейха я знал, что искры слухов о погроме вспыхивали языками пламени — стихийными митингами на базарах и майданах, и наконец пламя охватило весь город — люди высыпали на мощную демонстрацию протеста. "Наш народ, освященный Кораном, считает позором для мужчины расправу над женщинами и детьми", — сказал шейх, отправляясь на демонстрацию. Ну, а как с ней расправились, вы сами знаете.
Когда страсти поутихли, друзья достали мне паспорт на имя армянина из Астрахани, и в середине декабря я покинул Тегеран.
Из Тегерана я выехал в Казвин, там влился в толпу армянских беженцев, дошел до Сенне и остановился у одного курдского хана. Он принял меня как дорогого гостя. Из Сенне отправил несколько нот протеста Восугу од-Доуле и Чарльзу Марлингу. Я писал им, что не вечно же хозяевами Персии будут являться официальные представители иностранного государства, доходящие в своей безнаказанности до того, что средь бела дня в персидской столице арестовывают членов миссии дружественного государства, их жен и детей и ссылают в каторжные тюрьмы Бомбея и Калькутты. Я требовал немедленно освободить членов миссии, ревкома и дипкурьера. Но я прекрасно понимал, что мои ноты — глас вопиющего в пустыне. Словом, двадцатого февраля я добрался до Баку форменным образом "яко наг, яко благ"… Вот и вся моя одиссея, — закончил Коломийцев и, желая рассеять тягостное впечатление от рассказа, шутливо добавил: — Ну, а потом — небольшая увеселительная прогулка по морю в Ленкорань и Астрахань…
— Да, вы прошли все семь кругов дантова ада, — посочувствовал Чичерин и неожиданно сказал: — Будем надеяться, что на этот раз персидское правительство не придерется к вам "по чисто формальным причинам". Не так ли, Лев Михайлович? — Острый взгляд Чичерина вонзился в Коломийцева.
"Значит, опять в Персию! Ну что ж, мы еще поборемся с этой сворой английских интервентов и белогвардейской мразью", — думал Коломийцев, улавливая обрывки ответа Карахана:
— …через Асад-хана… запрос… обращение…
"Да, конечно, мое место там. Я должен сам лично принять участие в освободительной борьбе персидского народа…"
— …если вы сомневаетесь, — услышал Коломийцев слова Чичерина, и решительно ответил:
— Это исключено! Я поеду!
19 июня коллегия постановила: "…Товарища Коломийцева назначить уполномоченным Народного Комиссариата в Персии… для расходов миссии Коломийцева, его издательства и курьерской службы выдать полтора миллиона рублей для израсходования под контролем Ленкоранского Советского правительства".
15
Бест — право мусульманина-шиита укрыться в неприкосновенном месте, каковыми считались: гробницы святых, мечети, шахским дворец, его конюшни, жилища мулл, знатных лиц в даже пушка на майдане Тон-Хане.