На этом пункте не раз я с ума сходил, — но тут-то меня одолела столь сладчайшая зевота, что я еле щелкнул, наконец, челюстями, исполнив свой долг перед сонной одурью.
— Надеюсь, вы плачете от счастья? — спросил меня тот же голос.
— Нет, — сказал я, твердо и окончательно хлопнув себя по коленке, — я есмь и пребуду, — не хочу я этого свинского разговора длить: объясните мне, и покороче, пожалуйста, что все это значит и с какого беса лысого я так одурел?
А она расхохоталась и очень звонко. Мы неслись с гигантской скоростью, наши спутники немного поотстали. Мы мчались ровной равниной стального цвета, чуть блестевшей, как озеро, в синем свете утра. Впрочем, в дальнейшем выяснилось и озеро.
— Мы уходим, — говорила она, и ресницы ее изображали пальмы Борнео, — туда, где куются ключи любых поползновений, — ключи счастья, одним словом — да вы вероятно помните?..
— Помилуйте, — ключи счастья, да ведь это…
— Не будемте спорить, — и легчайшая рука обожгла мои пальцы, — вот перед вами мир миров, — Залив Большого Кронциркуля и Море Интеграфа;[8] вот Долина Синуса — Гиперболикум…
— Так, — сказал я вовсе убитый, — Шапошников и Вальцов,[9] одним словом Занимательная математика на примерах для неуспевающих детей…
— Ну, какой же вы несносный… Слушайте: вот он Мировой Логарифм,[10] вот он Алеф начала и конца…[11]
— Дондеже е-есмь… завыл я, как архиерейский бас.
— Не буду больше рассказывать, — сказала она осердившись. — Вы бестактны, грубы, это глупо, наконец.
Я молчал, поверженный происшедшим.
— Отчего это, — сердилась она, — мужчины так всегда отвратительно к нам…
— Фу-ты, Боже мой! — отвечал я, оторопев, — да при чем же тут эти дела — и ей-ей, вот вам честное слово, всегда я к женщинам очень мило…
— Правда, — и это было сказано с такой мелодичной откровенностью, что я…
Но в это время пустыня наша потеряла последние признаки дороги… Какой-то осьмиметровый призрак тускло шатнулся над нами. И моя спутница с веселым криком вспрыгнула на передок машины, из рук ее вылетала — ракета и, хлопнув, обрызгала воздух соловьиным щекотом своих искр; я глянул на все это равнодушно, но вдруг сообразил: моя собеседница гналась за призраком. «Ага, — решил я ехидно, — второе издание Кентервиля», но все же пнул мою машину ногой, — мотор охнул, рожок вскричал, и мы кинулись вслед за моей амазонкой.
С внезапным удивлением увидал я, что в тумане вырисовывались целые стада призраков, подобных тому, что несся перед нами, — эти стада пугливо с трубным звуком бросались от нас и грохот их будто железных когтей и пастей стоял в воздухе. Выяснилось, что призраки были обычно несколько ниже того, что мне показалось сгоряча, самые высокие из них были так примерно с три человеческих роста.
Мной овладела какая-то жадность, — мои спутники все уже гонялись за своей добычей… и я хихикнул втихомолку на Николай Иваныча, который толчками ноги погонял свой мотор и тот, урча, гнал, касаясь брюхом земли. Инженер гнался, стоя на радиаторе, крича — как помешанный, размахивая руками — как бешеная горилла. Вот он приложился из карабина — выстрел хлопнул, как цистерна с дегтем, призрак оглушительно свистнул, облако тумана и дыма окутало его, но он со стонами все же умчался вперед. «По цилиндрам по цилиндрам», — кричал откуда-то сзади Николай Иваныч. Надо мной раздался адский скрежет, и темная тень птицы с размахом крыл — ей-ей, не вру — сажень на пять метнулась надо мной. Я поднял карабин, ткнул мой еле дышавший авто, он встал на дыбы от ярости, выстрел грохнул в окрестность, он даже озарил странно блестевшие круглые челюсти летучего чудовища, но я не попал. Оно рванулось ввысь и исчезло во мраке, — «Map-рала»,[12] — заорал мне кто, но я в горячке и не разобрал, кто это со мной так нежничает.
Выстрелы трещали и вдруг целое стадо кабанов промчалось около меня — я было повернул за ними, но Николай Иванович крикнул мне:
— Бросьте вы мелочь!
Однако и нескольких секунд, покуда мы отстали от кабанов, было совершенно достаточно для того, чтобы понять все это невероятное надувательство: — стадо состояло вовсе не из кабанов, это были не животные, нет, — просто это было штук сорок на смерть перепуганных нашей пальбой автомобилей, которые, жалостно рыча и взвизгивая, уносились по гладкой поверхности.
— Стойте, черт вас забери! — заорал я, — стойте, ведь это предпоследняя гнусность: охотиться за этими кроликами и губить зря домашних животных.
V
Крики побежденных доходили до небес,
а язык, на котором они говорили, был ужасен.
Моя горячность пропала зря. Да и сам я опомнился на короткое время, через минуту жалостный рев чудовища, упавшего громадной грудой под пулями инженера, привлек меня к месту происшествия. Все съехались к подыхавшей, лязгавшей и выпускающей пар туше. И я уже почти не удивлялся, когда рассмотрел при свете авто-фонарей умирающее чудовище: — это был громадный десятиколесный паровоз типа «Микадо».
Мы вылезли из машин и стояли около добычи. Я ощутил какое-то глухое чувство потери, — из раны на цилиндре с тихим свистом шел пар и капал расплавленный металл. Я обошел убитого зверя, и его фонари, закатываясь и мертвея, глянули мне в зрачки, с такой смертельной тоской, жалобой и дикой чистотой, что я невольно странно смутился. В этом приключении оказывалась своя соль, — и соль эта отдавала горечью того самого мира, который я будто бы покинул. Я положил руку на еще горячую, дрожащую трубу, локомотив свистнул в последний раз — и испустил пар.
— Ну, вегетарианец, лидер фабианцев[13] и антививисектор, — сказал мне Николай Иваныч, — ну горошина принцессы, — как вам этот котик нравится?
Я помялся.
— Есть машинка, — сказал хозяин, самодовольно хлопнув труп по котлу.
— Да, лихо, лихо, — отвечал ему Николай Иванович, — молодчина, Никодим Алексеевич, чисто сделано.
И она подошла к убитому и погладила одним пальчиком остывающий поршень движения, с которого тускнея и застывая, капало масло.
Охота продолжалась. Должен к стыду моему сознаться, что мои благочестивые размышления не отвлекли меня от убийства, и я застрелил за ночь — гигантский паровоз неведомой мне системы, два маленьких моноплана, да еще моторную лодку, которую я подцепил, к тому времени когда мы выходили на побережье. Так однако нам не пришлось очень разгуляться, так как нас заметило стадо резвившихся в просторных водах броненосцев, и, увидев, что мы отбиваем у них дичь, эти уютные зверьки подняли такую стрельбу по нас, что мы еле ноги унесли. Вероятно, нам бы не пришлось уйти, если бы эти кроткие создания не передрались бы ни с того ни с сего друг с другом. Тогда поднялся адский грохот, но мы улепетывали, как воробьи, и подробностями драки не могли полюбоваться.
8
Механическое аналоговое вычислительное устройство, с помощью которого проводилось интегрирование графической функции; результат интегрирования фиксируется в виде графика.
9
Имеется в виду гимназический учебник профессора Н.А. Шапошникова и учителя-методиста Н.К. Вальцова «Сборник алгебраических задач». Был признан образцовым и выдержал с 1887 по 1917 г. 24 издания, а после 1917 г. минимум до 1945 г. — еще 28 изданий. Упоминание об этом учебнике, едином для всей территории России-СССР, можно встретить в ряде произведений о детях, в частности, в «Кортике» А.Н. Рыбакова.
10
Имеется в виду традиционное для мистиков обожествление чисел, которые управляют земным миром. Изобретатель логарифмов Джон Непер (1550–1617) верил в мистику чисел.
11
Алеф (др. — евр.), альфа (др. — греч.) — первая буква алфавитов европейских языков, в оккультных учениях символ начала, созидания, Творца и пр. позитивных концептов. Обычно выступает вместе с омегой, символом конца, последнего божественного творения и т. п. Алеф начала и конца — ироническое авторское выражение, с намеренной ошибкой и с пренебрежением в адрес оккультизма, модного среди интеллектуалов в начале Серебряного века; ко времени написания рассказа оккультизм — уже «отстой».
13
Член Фабианского общества («Fabian Society»), английского социал-реформистского движения интеллигенции начала XX века. Фабианцы считали, что капитализм мирным эволюционным путём переродится в социализм. Один из самых знаменитых фабианцев — Бернард Шоу.