Могильщик
Некому могильщику отпущены были долгие годы.
«Скажи что-нибудь, — велел ему Спрашивающий. —
Всю жизнь ты выкапывал землю для гроба.
Что удивительного обнаружил ты под землёй?»
Ответил могильщик: «Видел я только то,
что семьдесят лет собачий мой иафс
наблюдал, как роют могилу, и не умер даже на миг,
не поклонился ни при одной молитве моей».
Аббас спрашивает присутствующих
«О здесь собравшиеся! Если все неверные соберутся, —
однажды ночью воскликнул Аббас, —
и затем чистосердечно
примут веру наглых туркменов[186],
то это — возможно. Однако пришли
сто двадцать тысяч с лишним пророков для того, чтобы
этот неверный нафс на миг
сделать верным, — или же бездарно он сгинет.
Им не удалось сделать это — значит, таков закон.
Так зачем же столько разнообразия?»[187]
Можно сказать, мы все, целиком, неверному нафсу подобны,
внутри самих себя неверных воспитываем.
Неверный — это непокорный нафс,
не так просто прикончить его.
Двумя путями[188] нафс получает поддержку,
будет чудом, если он уничтожится.
Сердце — бессменный всадник на коне мира,
днем и ночью собачий нафс — его собеседник.
До тех пор, пока всадник гонит коня
на охоте, собака бежит с ним бок о бок.
В той же мере, в какой сердце у Владыки душ всё берёт,
и нафс заберёт всё у сердца.
Обуздавший мужественно эту собаку
в обоих мирах льва арканом поймает![189]
У подчинившего себе эту собаку
даже с пылью на его туфлях никто не сравнится,
у накинувшего тяжкое ярмо на шею этой собаке
даже прах лучше крови всех прочих.
Пир и падишах
Некий пир в драной одежде брёл по дороге.
Вдруг приметил его падишах.
«Эй, ты, в лохмотьях! Кто из нас лучше, я или ты?» — крикнул правитель.
«Молчи! Не рассуждай, о незнающий», —дервиш воскликнул.
«Не подобает нам хвастаться,
бахвалится только тот, кто не знает,
ибо твоя душа веру не узнала в лицо,
и твой нафс из тебя сделал осла.
Раз уж на то пошло, я скажу: безусловно,
такой, как я, лучше сотен тысяч тебе подобных.
И помимо этого оседлал тебя тот осёл, о эмир!
В плену ты под ним.
Днём и ночью он тебя взнуздывал.
Потакая желаниям, ты ему подчиняешься.
Исполняешь его прихоти, о ничтожество,
хорошо или плохо, и только на это способен.
Когда я постиг тайну веры,
ослом я сделал собачий свой нафс.
Едва нафс стал мне ослом, я его оседлал.
Собачий нафс сидит на тебе, а я — на нём.
Раз мой осёл тобой погоняет,
то такой, как я, превзошёл тебя в сто тысяч раз.
О! Так ты рад своему собачьему нафсу!
Похоть охватила тебя словно огонь.
Сила похоти унесла твою честь,
лишила мощи и сердце, и душу, и тело твои.
Помутнение зрения, глухота,
старость, отупение, дряхлость ума —
эти и сотни подобных недугов — войска,
которые у царя смерти на службе.
Войска днём и ночью на марше,
возглашают они: «Эмир наш в пути!»
Когда со всех сторон подступят войска,
приостановитесь и ты, и твой нафс.
Как крепко ты с нафсом-собакой сдружился,
вот ведь увеселение устроил себе.
Его удовольствиям подчинил ты себя,
в его власть себя ты отдал.
Когда окружит тебя царь своими войсками,
разобщат они тебя с собакой, а собаку с тобой.
Если отделитесь вы здесь друг от друга,
печалью вам обернётся разлука.
Но не грусти из-за мимолетности общения в этом мире,
в аду воссоединитесь вы радостно!»
Две лисы
Две лисы, повстречавшись друг с другом,
от восторга спарились.
Шёл по полю некий хосров[190] с соколом и гепардом,
да и обеих лис прихватил.
«О ищущий норку! — спросила самка самца. —
Скажи! где же снова мы встретимся?»
«Если будет нам доля от жизни, — ответил тот, —
ещё свидимся в лавках скорняков города».
Довод пятой птицы
«Демон гордости, — сказала другая, —
пересечёт мне дорогу.
Не совладаю я с ним, я очень слаба,
и сожмётся от горечи сердце.
Как же от демона мне избавиться,
дабы оживить вином познания сердце?»
Ответ Удода
«А пока с собачьим нафсом ты носишься, — сказал Удод, —
и демон будет скакать пред тобой.
Кокетство демона — из-за твоего лицемерия,
в тебе каждое желание — один демон.
Едва удовлетворишь одну свою прихоть,
сразу рождается в тебе сотня демонов!!
Печка мира подобна тюрьме,
вся она — владение демонов.
Уходи ты из их владений,
чтобы никто не тронул тебя».
вернуться
186
Разбойничьи набеги туркменских племён одно время были бичом для персов, а слово «туркмен» являлось символом жестокости.