Пункт третий и последний обозначился в тот миг, когда он ступил на опушку. Дорога знакомая, выучил. Между двух старых деревьев, потом чуть в сторону, затем – тропинка, тоже памятная.
– Дальше не надо, солдатик.
Лонжа понял, что не быть ему разведчиком. Гефрайтер Евангелина Энглерт ждала его за одним из деревьев, левым. А он даже не заметил.
– В лесу сегодня опасно. Не одна я охотой развлекаюсь.
Он кивнул, подошел ближе, вспоминая, какой пункт в его замысле идет первым…
…Темно-серые глаза, челка из-под кепи, острый упрямый нос, улыбка.
Тщательно составленный план пропал без следа. Губы ударили в губы.
– Я и так задержалась, пропустила контрольный срок. Что это такое, не важно, важно то, что мы с тобой, Пауль, сейчас поговорим, и я исчезну. Ты меня никогда не видел, я не видела тебя, а в лесу ты покупал шнапс. Или придумай что-нибудь еще более глупое.
– Я уже кое-что придумал…
Луна поднялась над черными кронами, и они укрылись в глухой тени. Одна плащ-палатка на двоих, сплетены пальцы, даже дыхание стало неразличимым, общим.
Глаза в глаза…
– Догадываюсь, что ты придумал, солдатик. Я называю город, ты пишешь письмо до востребования, там будет еще один адрес, тоже до востребования. Нет, мысли читать не умею, но что ты иное можешь предложить? Я знаю, почему тебе нельзя убегать, я вообще много знаю о тебе, дезертир Лонжа. Ты – типичный Ромео, тот тоже ждал, пока с ним заговорят, вызовут к балкону, предложат поискать отца Лоренцо. Все приходится делать бедной Джульетте. Вспомни! Она даже время ему дала на раздумье.
«To-morrow» наступит где-то через три недели, гефрайтер Евангелина, может, немного раньше. А что придумать кроме письма до востребования, я даже не представляю. Есть один человек в германском посольстве в Париже, но его назвать пока не могу. Если бы мы вместе перешли границу…
Лунный серп протискивается между ветвей, словно нежданный фонарь в чужих руках. Резкий безжалостный свет падает на брошенную в траву пилотку без кокарды. Рядом – кепи защитного цвета. Лунное пятно растет, подбирается ближе, к самому краю плащ-палатки. Вот-вот настигнет…
Они не видят.
– «Ромео и Джульетта» – просто старая сказка. Мы с тобой, к сожалению, не в Вероне, но… Давай решим просто. Может, ты забудешь меня уже завтра… Молчи! А может, будешь помнить. Я поступлю как Джульетта – спрошу об этом сама. Через три недели, говоришь? Я найду тебя раньше, солдатик. Мы встретимся – и я не обижусь, если ты меня не узнаешь.
– Я тебя узнаю.
Желтый огонь падает на лица, странно похожие в эту ночь, но его не замечают. Луна потеряла силу.
– Дезертир Лонжа, не спи, завтрак проспишь! Ты хоть знаешь, чего ночью было?
Он помотал головой, пытаясь вернуться в привычный мир. Палатки, толпа в потерявшей цвет форме без погон, утренняя суета, первый взвод уже строится…
Дезертир Митте.
– Под утро в нашу санитарную палатку парня приволокли. Подрезали его очень основательно. И знаешь где? В нашем лесу. Разведчик, из тех, что здесь тренируются. Свои, говорят, и посадили на нож. Доигрались в войнушку, идиоты.
– В разведку никто не ходит безоружным, – не думая, ответил он.
Арман Кампо затушил сигарету, отставил в сторону стаканчик с недопитым мокачино и молвил раздумчиво:
– Итак, у них Французской революции не было. Старый порядок во всей красе.
Мод решила не переспрашивать и не перебивать. Красавчик пришел – уже праздник. Удивило лишь то, что гость как-то странно серьезен, даже смотрит не на них с Вероникой, а куда-то в себя.
– Но есть различие. Во Франции правили король и верхушка дворянства. Здесь – рыцарский орден, поэтому и в Европе они уважают только равных. К рыцарям особое отношение. Я дал честное слово не убегать и ничего не взрывать – и гуляю, где мне нравится.
Вероника Оршич сидела тут же, плечом к плечу, но слушала или нет, непонятно. Даже не закурила сигарету, так и оставила рядом с зажигалкой.
– Как я в рыцари попал, я тебе, Мод, потом расскажу, смешная история. Я же не знал, что провалюсь на пять веков назад! Зато со мной здесь разговаривают, пусть и сквозь зубы. Выходит вот что. Фройляйн Оршич приносят в жертву Адольфу Гитлеру, чем-то она ему лично досадила. Но с ней бы так никогда не поступили, будь она рыцарственной дамой.
36