Время было строиться, чтобы идти на очередную «тактику», и все предвкушали который уже по счету жаркий день, безжалостное белое солнце и спасительный тенистый полог леса. На последнем занятии незнакомый майор обучал их основам маскировки. По сравнению с марш-броском с полной выкладкой это казалось праздником. Но сегодня «тактика», значит снова бежать, изредка переходя на быстрый шаг, подхватывать теряющих силы товарищей и проклинать нелепые муляжи-деревяшки за спиной.
– Ста-а-ановись!
Перекличка, легкие нагоняи за незастегнутую пуговицу и неподтянутый ремень. Появился и пропал Столб, на этот раз не удостоивший роту даже рычанием, взводные начали поглядывать на часы, но ничего не происходило. И только тогда потихоньку начало складываться: грузовики, герр гауптман, незнакомое начальство…
– Камрады, а это за нами!
Лонжа стоял на привычном месте, четвертый с левого фланга, и смотрел вперед, на близкий и недоступный лес. Всего за несколько минут можно добежать, укрыться за деревьями, найти знакомую тропу. Но поляна давно пуста, никто не ждет, не подстерегает, чтобы свалить подсечкой на старую прошлогоднюю листву.
Много раз представлялось невозможное: гефрайтер Евангелина Энглерт, та, что не ходит в разведку безоружной, каким-то невероятным чудом вновь пересекает его путь. Было радостно и одновременно очень горько. Пути у них – разные, с собой девушку не взять. Хотя бы потому, что его разведка во много раз опаснее и безнадежнее.
У несчастного Ромео все-таки имелся выбор. У дезертира Лонжи – нет. Свой яд он уже принял.
– Внимание! Внимание!..
Герр гауптман возник внезапно, словно соткавшись из горячего недвижного воздуха. Июньское солнце блеснуло в стеклышке монокля.
– Объявляю порядок дальнейших действий. Рота повзводно отправляется для получения сухого пайка. Все, что вам дадут, должно быть уложено в ранцы. Прикасаться к сухому пайку без особого приказа запрещено. Каждому следует набрать полную флягу воды, кроме того командиры взводов получат по две пустые канистры. Воду расходовать крайне экономно…
И только тогда по рядам прокатился легкий, едва уловимый шепот.
Поняли!
Обер-фельдфебель нашел его возле одного из грузовиков. Взвод выстроен, небогатое имущество погружено, но команды еще не было. Ждали, некоторые даже решились закурить. Когда появился Столб, никто не повернул головы. Был Столб, да весь вышел. В Трансильвании своих столбов хватает.
– Лонжа! Ко мне!..
Подошел, но обычным шагом, не строевым. И докладывать согласно уставу не стал. Приложил руку к пилотке.
– Здравствуйте!
Герр обер-фельдфебель невозмутимо кивнул, словно не ожидая иного.
– Соблюдаем тр-р-радицию? Рекр-р-рут, сданный не в свой ср-р-рок, обязан кур-р-ражиться. Не возр-р-ражаю. Пр-р-режнее начальство начинаешь ценить лишь после встр-р-речи с новым. Если, конечно, останется вр-р-ремя…
Помолчал и добавил без всякого «р-р-р»:
– Мой вам совет, Лонжа. Не убегайте, а постарайтесь попасть в другую часть. Где фронт, там бестолковщина, может получиться. И держитесь всегда в середине.
Он ответил честно – лгать отчаянно не хотелось:
– Спасибо! Только не выйдет, чтобы в середине.
Лонжа ждал, что ему возразят, но гора промолчала.
Когда грузовик, наконец, зарычал и тронулся с места, Лонжа привычно осмотрелся. С этого он и начинал – в камере, в бараке, в палатке. И вот новая сцена, очередная перемена декораций: кузов под тентом, деревянные скамьи рядами, люди плечом к плечу. Он так и не узнал о них ничего, запомнил только клички. В «кацете» и в армейской палатке разговор по душам – неимоверная редкость. Тот курил в кино, этот с шуцманом повздорил. Рядом с ним – Ганс Штимме, первый, кто его встретил в лагерном бараке, «V Интернационал». А он так ничего и не узнал о парне. И не потому, что не хотелось. Каждый шел по своему пути в одиночку, никому не доверяя, ни с кем не советуясь. И он, не Пауль и не Рихтер, точно такой же, не лучше и не хуже.
39