Валентина Михайловна ездила в 1925 году в Петербург на Астрофизический съезд. Пробыла там пять дней. Заранее продумала поездку, чтобы познакомиться с о. Феодором Андреевым (через М. А. Новоселова) и получить духовную поддержку (З/XII—25).
С Валентиной Михайловной были переданы от московских имяславцев письма и некоторые важные веши.[146] Батюшка о. Феодор и матушка – имяславцы. Он – ученик о. Павла Флоренского по Духовной академии. У него, как заметила Валентина Михайловна, «хорошее серьезное монашеское лицо» (З/ХII—1925). Именно ему написала Валентина Михайловна письмо (от 21/XI—1927) о кончине Николая Михайловича Соловьева, умершего в 53 года 17 ноября 1927 года. С ним, первым, поделилась она горем, постигшим друзей Николая Михайловича. В храме о. Владимира Воробьева у Николы Плотника была заупокойная всенощная. А. Ф. молится каждый день о покойном, читает канон по исходе души и по кафизме ежедневно, так в течение 40 дней.
«Глубокоуважаемый батюшка, отец Феодор, благословите! По просьбе дяди моего, М. А.,[147] сообщаю Вам, что в четверг 4/I7 ноября в 4 ч. 20 м. утра скончался Николай Михайлович Соловьев. Дядя очень Вас просит о нем молиться и передать эту просьбу всем его знавшим, Вашим знакомым и вообще всем православным, кому будет возможно сообщить эту просьбу. Много было врагов у Николая Михайловича и многие его осуждали, в том числе и мы, близкие ему по вере. И вот теперь думается, имеет право он сказать: «Вот все Вы меня осуждали. Ну вот теперь меня нет. Посмотрю, что Вы сделаете для прославления всесвятаго Имени Господня. Пусть у меня были ошибки, но сердце и жизнь свою святому делу отдал». Я особенно себя виноватой перед ним чувствую, так как по нерадивости своей, несобранности духовной и привязанности к миру совсем ничего для Господа не делаю. Недостатки Н. М. имею, вероятно, вдесятеро большие, а подвига его и ревности о Господе и следа во мне нет. И когда стояла у его гроба, не за него, а за себя было страшно: «Что отвечу на Суде Его?» И перед Н. М. хочется заслужить прощение: всех кого могу стараюсь просить о нем молиться. И Вас ради Христа прошу: скажите всем, кому возможность почувствуете, чтобы помолились о нем.
Помоги Вам Господи в Вашей трудной жизни. Простите, благословите и помолитесь иногда и о нас.
8/21 ноября В.Лосева».
Чувство приближающихся каких-то невиданных событий охватывает Лосевых в конце 20-х годов, а казалось бы, как хорошо, книги выходят одна за другой. Но уже давно вспоминает Валентина Михайловна слова своего брата о монастырском житии. Ищет ответа у батюшек, ученых и неученых монахов, читая «Добротолюбие», преподобного Нила Сорского, Четьи-Минеи, труды владыки Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника, о. С. Булгакова, К. Леонтьева, Вл. Соловьева…
Поиски монастыря не мешают мыслям Валентины Михайловны о высоком предназначении брака. Есть замечательная запись в дневнике Валентины Михайловны от 21 января 1926 года: «Только от о. Алексея я слышала родственные слова о браке. Схимонах, но ведь около 30 лет прожил с женой». Запомнились его слова о том, «как два родных человека смотрят друг другу в глаза, соединяется душа с душой».[148] «Великая правда в браке», – заключает Валентина Михайловна.
Никакое чтение, никакие молитвы помочь не могут в годы церковных гонений. Девочкой мечтала Валентина Михайловна о том, чтобы ее преследовали и мучили, как первых христиан. Теперь на опыте церкви Лосевы подготавливаются к собственным мучениям. Тем дороже своя родная «верхушка», антресоли в родительской квартире, своя родная келейка.
4 октября 1928 года Валентина Михайловна записывает: «Тихо, светло, горит лампада, чуть пахнет ладаном, стоят иконы Павлика Голубцова (в дальнейшем архиепископ Сергий, иконописец, друг живописца П. Д. Корина. – А. Т.-Г.).[149] На окне у меня чисто, бело, тянется к потолку дикий виноград зеленью свежею по белой раме окна. Вся тут родная наша верхушка. Ясочка, радость моя светлая, тихо, глубоко, хорошо как вместе. Благостно и тишина, образ будущего века. И кажется, что все это на том уже свете». Запись сделана в день памяти святого Дм. Ростовского. На этой записи кончается дневник.
Слишком хорошо было в тишине и благости родной «верхушки» с иконами и книгами. Вокруг идут аресты, на улицах (на Арбате, совсем рядом) «ощущение первых христиан среди капищ». «Жутко, что может не хватить сил перед стихией сатанинской, сойдешь с ума или отупеешь. Не такие люди сдаются и побеждаются. Говорят, о. Павел после этого весь разбит» – вот какую запись в этот же день делает Валентина Михайловна, и кажется ей, что предстоит мученичество, как в древние времена. «Замучают за исповедание Христа. И только хочется, чтобы уж скорее, а главное, чтобы дал Бог силы перенести с мужеством, не отречься при всем ужасе мук и умереть во Христе». Лосевы понимали, что им не жить «церковно-свободно при этой власти». «Надо уходить в пустыню самим или „идти на подвиг исповедничества“» (тогда же).
Лосевы готовы идти и в монастырь, а на подвиг исповедничества они уже пошли. Что означают книги Лосева 1927–1930 годов, как не вызов властям, как не попытку жить и мыслить свободно, пусть выраженную трудно, философским языком, нарочито сложным, но «мудрому достаточно», он поймет, а там и растолкует не слишком мудрым.
К монастырю уже готовятся давно, хотя где теперь монастырь – всех разгоняют, все закрывают, даже вслух опасно говорить, упоминают в разговоре некое условное словечко «хутор», а подразумевают монастырь. Брак, который может быть препятствием для ухода от мира, не страшит. Можно и в браке жить безгрешно, не плотски, духовно. Еще в 1925 году назревают события новой жизни. Думали так: А. Ф. уйдет в монастырь, Валентина Михайловна – в монашки (Дневник, 26/XII—1925). Даже наука отступает на далекий план: «Ведь все равно через несколько лет неизбежно в монастырь прийти» (31/I—1926). Когда А. Ф. однажды сказал о. Давиду, что надо бросить науку, тот ему мудро отвечал: «Ты не науку брось, а страсти свои брось» (см. письмо 9/III—1932). Так же и Валентине Михайловне он указывал, что на одни чувства «полагаться нельзя». Без рассуждения нельзя спасаться. «Если рассуждения нет – не удержишься» (12/I—1926). И уход от мира тоже требует разумного обдумывания. Вот ведь Валентине Михайловне в монастырь одной трудно идти. Она признается: «Не могу быть я одна в монастыре без Ясочки» (8/XI—1927). И утешает себя: «А. Ф. все определит. За ним, – пишет Валентина Михайловна, – я пошла бы на что угодно и даже, может быть, дала обет» (12/I—1926).
Иной раз бывала Валентина Михайловна в храме у о. Сергия Мечёва на Маросейке. Запомнилась особенно одна всенощная 16 января 1926 года. Запомнилось лицо о. Сергия. Хорошее, но «страшное». «Слишком значительное, слишком много духовных возможностей. Бес особенно должен ополчиться на такого человека». Захотелось даже написать батюшке. Это не то, что свой храм Воздвижения Креста Господня рядом с домом, где Лосев звонит в колокола (называли его Алексей-звонарь), или управляет хором левого клироса, или прислуживает в алтаре вместе с А. Б. Салтыковым, где, по словам свидетеля, друга В. Д. Пришвиной Олега Поля, «служба была длинная, с литией… И вдруг откуда-то иной свет… Что-то новое, сильное».[150] «Слишком значительно». Важные слова.
146
Дневник точно фиксирует посещение о. Феодора в декабре 1925 года. На допросе 12 ноября 1930 года Валентина Михайловна говорила о поездке на Астрофизический съезд в Ленинград, когда она ходила за «философскими книгами» к о. Феодору с письмом от Новоселова. А. Ф. говорил о поездке в Ленинград в декабре 1928-го. В дневнике съезд вообще не упоминается. Может быть, в 1928 году была вторая поездка? А может быть, с течением времени даты забылись. О съезде и поездке на пять-шесть дней упоминает А. Ф. в письме из лагеря 9 марта 1932 года.
148
Кто такой этот схимонах Алексей? Вполне возможно, что это знаменитый старец Зосимовой пустыни, иеросхимонах Алексий (скончался в 1928 году), который (по разным сведениям) жил с женой пять лет или два года, но сына воспитывал 25 лет (может быть, у Валентины Михайловны в связи с этим появилось «30 лет с женой») и только после этого поступил в Зосимову пустынь (закрыта в 1923-м). Старец Алексий вынимал жребий во время выборов патриарха на Соборе 1917–1918 годов. К нему ездили за советом множество людей. Епископ Арсений (Жадановский) отмечает его «общительность, доступность и внимательность ко всем», он проявлял «живой интерес к судьбе каждого». Лосевы были близки к насельникам Зосимовой пустыни, к о. Мельхиседеку, о Митрофану, к игумену Герману (скончался в 1923-м). Об о. Алексии и о. Германе, а также о житии двух друзей (еп. Арсения и Серафима) у игуменьи Фамари (Серафимо-Знаменский скит) см. в кн.: Еп. Арсений (Жадановский). Воспоминания. М., 1995.
149
На панихиде по А. М. Флоренской в Новодевичьем я встретилась с владыкой Сергием по просьбе А. Ф. У нас хранится фотопортрет владыки в полном облачении, присланный им А. Ф.
150
Рукопись В. Д. Пришвиной «Невидимый град» (М., 1962. С. 655 = С. 401). В одном из писем Олега В. Д. в 1928 году (Пришвина В. Д. Невидимый град. М., 2003. С. 292) находилось его длинное рассуждение насчет «Античного космоса» (Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. М., 1927). Может быть, посещение храма на Воздвиженке было совсем не случайным.