Вскоре Фернандо, филиппинец-дворецкий, подал Джефри знак, Джефри громко захлопал в ладоши, приглашая гостей к столу. Гости гуськом спустились по узкой лестнице в столовую, именовавшуюся у Джефри «пещерой».
На тиковых досках пола был разостлан обюссонский ковер, на стенах красовались рисунки восемнадцатого века. Французское — от потолка до пола — окно открывало вид в сад, где уже был натянут тент для танцев.
Джефри предложил гостям паштет из гусиной печенки и вишисуаз под монтраше 1957 года, баранину по-эльзасски с овощами под шато-отбрион, а на десерт — шоколадный мусс и птифуры под «дом периньон» 1962 года.
Ева слушала рассказы великосветского журналиста о лыжных прогулках в Сен-Морице: прошлым мартом он был ужасно разочарован публикой на горных склонах и в барах.
— Сен-Мориц совсем не тот, что раньше, — жаловался он. — Туда стали ездить не те люди, и курорт погибает.
Джефри поддержал его:
— C'est de la merde, sa me fait chier! [5]
Кофе с ликерами Фернандо подал в гостиную. Кэрри подсела на диван, где Ева болтала с Джефри и одним из голливудцев — мужчиной со звериным черепом и дельфиньим ртом.
— Кэрри, я хочу познакомить тебя с Хай Рубенсом, — светским тоном сказала Ева.
Кэрри удивило, что Рубенс счел необходимым подняться на ноги, знакомясь с ней. Правда, тут же выяснилось, что он сделал это не из вежливости, а потому, что собрался уходить. Джефри проводил его до двери. Ева проследила за ними глазами и повернулась к Кэрри:
— Все просто замечательно! Я здесь встретилась с такими интересными и интеллигентными людьми, и все они были милы со мной. И каждый готов мне помогать. Кэрри, я не знаю, как мне тебя благодарить — такие удивительные люди!
Джефри вернулся к ним:
— Клянусь, я без ума от Рубенса, он такой милый, такой левый!
Глава IV
И началась светская круговерть! Уже на другой день Ева обедала с Ленни Ли — он повел ее в «Двадцать одно». Ева восхитилась, когда Ленни сообщил, что ездит на «феррари», почтительно притихла, увидев, как ведут себя официанты с ним: называют по имени и всячески изображают радость по поводу его визита. Правда, Еве не нравился ни его голос, ни манера разговаривать с другими посетителями через весь зал, ни высокомерный тон, которым он отдавал распоряжения. Но зато Ева находилась в ресторане «Двадцать одно», о котором столько слышала, и уже это компенсировало недостатки Ленни.
Потом они отправились в контору Ленни, где Ева выбрала два костюма и два платья, которые он уступил ей по себестоимости. Он был несколько обескуражен, когда, расплатившись, Ева заторопилась по делам: она сказала, что у нее назначена встреча и что вечером она тоже занята.
— Я завтра позвоню, — сказал Ленни, и это прозвучало скорей угрозой, чем обещанием. — Может, перекусим вместе.
В вестибюле здания, где помещалась контора Ленни, Ева отыскала телефон-автомат и позвонила, чтобы проверить свой автоответчик. Ей звонил Хай Рубенс из «Уолдорф-Тауэра». Ева бросилась набирать его номер.
— Девочка, — сказал он, — я все утро накручивал твой номер. А сейчас уже пятый час, и я должен успеть на самолет на побережье. Давай вот что: мчись ко мне, мы с тобой выпьем, и ты проводишь меня в аэропорт!
— Ох, никак! — вздохнула Ева, чуть не плача. — У меня работа в пять.
— Так отмени!
— Невозможно. Коммерческая реклама джонсоновской политуры, осталось шесть претенденток, и я одна из них. В пять будет кинопроба. Это же очень важно!
— Вот как, — в его голосе появилась отчужденность, будто он вспомнил об уйме других дел. — Ну, хорошо, я позвоню, когда снова буду в Нью-Йорке.
Ева повесила трубку с чувством тревоги. Кажется, она опять что-то сделала не так: вчера вечером Хай был просто полон энтузиазма, а сейчас разговаривал с ней совсем по-другому. Жаль, что Ева не послала все к чертям и не поехала к нему.
Но все же она завязала светские знакомства. И, кажется, произвела впечатление: вчера все только на нее и смотрели. Чарлин права: есть в ней, в Еве, нечто уникальное, чего нет в других! Чарлин первая увидела это, а теперь наконец-то и прочие начинают замечать. Ева подхватила альбом, рабочую сумку и побежала на кинопробу. Больше на этот день ничего не было назначено.
Все дела делались в «Черри-гров». В «Голди» постоянно бывало битком набито, шумно, дымно, шел обмен сплетнями, хохмами, смешками. Здесь собирались все, кто в «голубом» мире хоть что-то собой представлял — толклись, здоровались, красовались, знакомились. В «Голди» приходили дизайнеры, хореографы, парикмахеры, хористы, солисты, танцоры и наперебой взволнованно обсуждали постановки, готовящиеся на Бродвее, а за дверьми, по променаду и по пляжу, текли реки юной, крепкой плоти. Рекс был на седьмом небе. «Бич-отель» был полон прекрасных мужских тел. Бронзовые от загара молодые боги прижимали к себе возлюбленных, танцуя под звездами медленные танцы, и соблазнительно подпрыгивали, когда они сменялись быстрыми.