Антавиана отправила ее туда, где Джойс потерял шапку, чтобы самой в это время встретиться с Патриком.
Мозг Марины заработал со сверхзвуковой скоростью и быстро составил отчаянный план, который мог погубить предательницу.
— Получишь десять евро, если поможешь мне отделаться от нее, — Марина указала пальцем на коротышку, доставая из бумажника соблазнительное вознаграждение.
У Цицерона сделались большие, как у филина, глаза, он тут же протянул руку, однако Марина оказалась сообразительнее.
— Не сейчас. Тебе придется их заработать!
Цицерон, хотя искренне восхищался контактами Марины с волшебными существами, оказался лишенным щепетильности и продавался за деньги, ведь их у него не было столько, сколько ему хотелось бы.
— Мне бросить ее в реку?
— Только так, чтобы это выглядело случайностью…
Цицерон прикинулся бывалым профессионалом. Внимательно разглядывая свою будущую жертву, он обратил внимание на нарочито искреннюю улыбку Антавианы, а также на ее неестественные жесты, которые сопровождались звоном ее браслетов и блеском дешевых колец. Затем он стал наблюдать за Патриком, который настороженно озирался по сторонам, думая, как сбежать.
Цицерону вся эта диспозиция показалась оскорбительной, и он задал Марине вопрос на миллион евро:
— Тебе нужно, чтобы я увел Антавиану, после чего ты сможешь развлекаться с этим типом?
Слово «этим» он произнес с таким презрением, что Марина решила не отвечать. Вопрос показался ей пошлым.
Она ответила не хуже крестного отца мафии:
— Я плачу за то, чтобы ты делал свое дело, а не за то, чтобы отвечать на твои нелепые вопросы!
Цицерон подумал раз, потом два раза и перешел в наступление.
Он отошел в сторону, засунув руки в карманы и насвистывая какую-то мелодию, притворяясь, что попал на это место исключительно по случайному стечению обстоятельств.
И у него это получилось. Жалкий комедиант! Любой поверил бы в его лживое сострадание, которое иногда казалось искренним. Однако все его действия были продиктованы чистой любовью к наживе и пороку!
Цицерон был настоящим актером. Он изумился их неожиданной встрече, сердечно поздоровался с Патриком, завел разговор с Антавианой, изобразив на лице ложное недоумение, которое имело все шансы сойти за подлинное.
Марина спряталась за группой японских туристов и прекрасно убедилась, что в искренность поступков Цицерона никак нельзя не верить.
Через пять минут Антавиана, распрощавшись с Патриком взмахом руки и виноватой ужимкой, последовала за Цицероном, даже не моргнув глазом, точно ручная собачонка.
Цицерону удалось увести ее.
Марина поняла, что стала хозяйкой положения, что настал ее час, и что Патрик, ее обожаемый Патрик, в ее власти.
Он был столь восхитительно красив, что Марина с нескрываемой радостью бросилась в его объятия. В действительности у нее не было иного выхода, поскольку вести разговор, то есть то, что по-английски называется «speak»,[56] она была не способна.
Цицерон
Он делал это за деньги и без большой охоты. Но больше всего его раздражало то, что он делал это с отвращением. И хотя ему удалось найти приемлемый выход из неприятной ситуации, он никак не мог понять, почему некая крашеная девица собирается целоваться взасос с каким-то ирландцем под два метра ростом и ради этого готова даже расстаться с несколькими евро, только бы отделаться от назойливой коротышки.
Он не мог утверждать, что его использовали, поскольку за эту работу ему платили. Что же он тогда думал о себе? Считал себя презренным? Жалким? Никчемным? Да, именно таким он и считал себя. И склонялся к тому, что вполне достоин всех этих малоприятных определений. Цицерон — никчемный, презренный и жалкий, в каком бы порядке это ни перечислять.
Он чувствовал себя чем-то вроде наемника, который убивает за плату, или альфонса на содержании у женщины. Он точно не знал, что именно его огорчало, но это явно относилось к самоуважению. Цицерон был в этом настолько уверен, что, осознавая свое непристойное поведение и останавливаясь у каждого светофора, удивлялся, почему ирландцы не смотрят на него с возмущением, не показывают на него пальцем, говоря: «Смотри, смотри, вот испанец без принципов!»
— Это очень далеко? — спросила коротконогая Антавиана.
— Для тебя — да, с такими ногами туда так просто не добраться!