Самуил успел за это время найти нескольких негров и с ними бросился к Лизе.
Лиза помчалась, что было духа, по скользкой мостовой. Самуил и негры побежали за ней.
XXIII
Маленькая уличка была точно узкое ущелье между высоких гор. Впереди сияла огнями большая, ярко освещенная улица. В пестрой огневой игре вспыхивали и погасали вывески, крутились колеса из огней, медленно разворачивались целые огневые картины. Там был уже негритянский квартал. Не отдавая себе отчета в том, куда бежит она, как бабочка летит на огонь, Лиза бежала на эту горящую огнями большую улицу.
Был тот ночной час, когда полным ходом идут представления в театрах, кинематографах и варьете, и когда бары полны до отказа. Мороз загнал гуляк в кабаки и театры.
Лиза бежала, и чувствовала, что негры ее настигают.
– Help!… Help! – кричала она в отчаянии.
Дверь в одном из баров была открыта настежь. Пар клубился в ее отверстии. Оттуда было слышно, как играло пианино и сладкий тенор пел:
Так хорошо знала Лиза эту песенку, и так не отвечала она тому, что происходило теперь с нею. Она приостановилась и заглянула в бар. Гуляки сидели, кто на высоких стульях подле стойки, кто за столиками, Много было негров, и до тошноты сладкий тенор мягко выговаривал слова куплета:
Это пение показалось Лизе ужасным. Тут не могло быть спасения. Лизу увидели. Кто-то высунулся из двери, посмотрел на растерянную девушку, на негров, настигавших ее, и захлопнул двери.
Обыкновенная здесь ночная сцена. Стоит ли обращать внимание на пьяную, вероятно, сдуревшую от хмеля, женщину, со сбитой с головы шляпкой и распущенными волосами.
Лиза снова бросилась бежать. Но ее остановка была роковой для нее. Негр схватил Лизу за край ее кофточки, но она успела быстро расстегнуть пуговицы: кофта осталась в руках у негра, а Лиза, в полуразорванном платье, бежала дальше. Последние силы ее покидали. И снова была открытая дверь. Оттуда неслись громкие, смелые, уверенные голоса. Лиза, все позабыв, не отдавая себе отчета, почему она так делает, закричала по-русски:
– Спасите!.. Спа-а-асите!.. – и грохнулась на панель в изнеможении. Сквозь охватившее ее полусознание, она услышала топот ног, крики, ругань: по-русски и по-английски. На улице шла свалка. Здоровые, рослые люди в высоких сапогах, и, точно, будто русские, навалились на негров.
Лиза приподнялась с панели и села. Все показалось ей чудом. Все было невероятно. Пронзительно визжа, пробежал мимо Лизы Самуил. Негры, теснимые людьми в высоких сапогах, отходили. Свалка прекратилась, и на улице стало тихо. Открывшиеся было двери соседних баров закрылись. Обычная в здешнем квартале история окончилась победой одной стороны и поражением другой: так всегда бывает. Хорошо, что все обошлось без полиции.
Лиза встала. Она дрожала от страха, волнения и холода. В изорванном платье, с залитым кровью лицом, стояла она, прижавшись к холодной и сырой стене дома. К ней подходили те люди, кто спас ее.
Тыльной стороной ладони, Лиза протерла глаза.
– Один из них подошел к Лизе и накинул на ее плечи тяжелое и теплое драповое пальто:
– Вы русская? – спросил он.
– Да.
– Что случилось, сударыня?..
Вопросом ответила Лиза на вопрос:
– Кто вы такие?..
– Мы – казаки.
– Казаки?.. В Америке!.. – Лизе показалось, что она ослышалась, – Какие казаки?..
– Донские.
– Донские казаки в Нью-Йорке?.. Невероятно…
– Невероятно, но, как говорится, факт…
Другой, молодой, худощавый, очень красивый, с тонкими, породистыми чертами лица, сказал:
– Мы казаки Жаровского хора. Может быть, когда-нибудь вы слышали нас…
– Жаровского хора?.. Да, я слышала вас в позапрошлом году, осенью, в Берлине…
– Ну, вот что, – вмешался в разговор седой, полный, крепкий человек с добрыми серыми глазами. – Разговаривать здесь не приходится. Позвольте, мы доставим вас домой.
– Домой… – растерянно сказала Лиза. – Домой? – повторила она. – Да, конечно… Дом… Нет… Мне нельзя домой. Мне страшно вернуться туда… Там опасность…
– Пойдемте, сударыня, возьмем такси, – сказал тот, кто дал Лизе свое пальто. – Дорогой вы нам объясните ваше положение, и мы что-нибудь придумаем…
– Конечно, – сказал седой человек. – Ты, Иван Митрофанович, да вот Гавриил Семенович, проводите барышню.
Толпою пошли к площади. Лиза постепенно оправлялась от испуга. Она поняла, что ее вряд ли принимают за приличную девушку, и она поспешила представиться:
80
Это, должно быть, любовь, потому что я себя чувствую не так хорошо. Это рыдание, эта печаль, эти вздохи! Это, должно быть, любовь. Тут находит это ошеломляющее очарование. Голова моя в небесах.