Лиза с шиком, по мужски, так как того не выносил ее отец, «хлопнула» рюмку, не поморщилась, и, не закусывая, протянула рюмку Курту:
– Курт, налей еще, мне надо с вами подравняться…
Она «хлопнула» и вторую, и потянулась к омару:
– Обожаю омара… Где достали?.. Совсем свежий… На Тауенциен-штрассе!.. О, барон!.. Как вы нас балуете!..
– Как вы нашли вашего отца? – спросил, наливая третью рюмку, барон.
– Я думаю, – глубокомысленно, вытягивая тонкую шею и точно становясь похожим на верблюда, тянущегося к ветке колючей мимозы, сказал Секендорф, – я думаю, это так странно, столько лет не видеть своего отца, и вдруг встретиться с ним… Как же вы узнали его?..
– Узнала сразу… Что-то толкнуло меня к этому человеку с короткими седыми усами. Его образ, смутно сохранившейся у меня в памяти с детства, изменился, что-то неуловимо милое и родное было в нем…
– Он генерал? – спросил Баум.
– Да, милый Клаусхен. И потому потрудись называть меня теперь – экселленц…
– Zu Befehl, Exellenz!
– А, главное, помогли мне признать его – усы… В стрелку закрученные. Такие теперь можно видеть только на экране, в драме прошлого века.
– Твой папа носит усы! – воскликнула Гутштабе, – Это, должно быть, ужасно.
– Представь, Марихен, потрясающе… Седые, тонкие… Да ведь так и должно быть… Предок… Человек прошлого века. Выправка военная. Получше, чем у Клауса, который все переламывается в пояснице… ну и еще… В руках портплед…
– Что такое порт-плед?..
– А?.. Не знаете! Это сверток такой, из шотландской материи. В него можно положить и один носовой платок, и, при желании, можно увязать в него целого… слона…
– Слона?.. Ну уж и скажешь.
– Ну, да, Марихен, целого слона, или гиппопотама… Сверток, затягивается ремнями. Если бы моего папу снять тогда, – прямо ставь в фильм зудермановской «Родины».
– Твой папа говорит по-немецки?..
– Ни бум-бум… И потому я и должна была быть неотлучно при нем. Они вместо «guten Tag», или «guten Morgen»[30], говорит «gesund»…
– Что же это должно обозначать?..
– Он просто переводит, и так неумело, русское «здравствуй», «здоровы»… Это единственное слово, которое он выучил, он так и приветствовал моего дядю Отто: «gesund»… Тетка в хохот, а дядя глаза вылупил, как бык и мычит, как корова…
– А как ты заговорила с ним, – спросила Верховцева, – на ты, или на вы?..
– На ты… Так вышло, и потом, мы переписывались всегда на ты… И, правда, я сама даже удивилась, так все сразу просто и по-родственному у нас пошло… Хорошо и сердечно…
– Ты ему понравилась? – спросила Эльза.
– Ну, еще бы! – воскликнул Игорь и покраснел.
– Молчи, уж, – сказала брату Соня Верховцева.
– Почему, Лизе, отец вдруг так и решил увозить вас? – спросил барон.
– Работать надо, – вздыхая, кротким голосом сказала Лиза… – Ну, и еще… Или замуж… или?..
– Но вы могли бы работать здесь…
– Здесь?.. Сложно очень… Доктор философии!.. Не знаю, барон… Но мне и самой стало казаться: лучше, и правда, мне уехать. И куда же, как не к отцу?..
Голос Лизы прозвучал грустно-грустно. На несколько мгновений в столовой все примолкли. Игорь внимательно, не скрывая влюбленности в глазах, смотрел на Лизу. Та не видела его взгляда. Она опустила глаза. Все молча и сосредоточенно ели.
– Ну, – сказала Лиза, встряхиваясь, – «Лейтенант платит долги»… Стоит говорить об этом. Нужно, и нужно… Отец нашел, что я стала немкой, совсем немкой. Он мне сказал даже, что ему неприятно, что я так хорошо и красиво говорю по-немецки. Он хочет снова сделать меня русской.
– Ты, Лиза, русская, – сказал Игорь, – и ты должна быть русской…
Лиза пронзительно посмотрела в глаза Игорю. Злой огонек горел в ее глазах:
– Это говорит мне немецкий подданный, матрос германского флота, и говорит… по-немецки…
– Что это значит, Лиза?..
Лиза пожала плечами:
– Подумай… Может быть, поймешь…
Барон разлил по светло-зеленым высоким, на тонких ножках, рюмкам бледно-золотистый Мозель.
Костер разговоров угасал. Точно водой на него плеснули. Все знали драму любви Лизы; никто не хотел говорить о ней. Надо было подбросить сухих сучьев в костер, заглушить сердечную тоску молодых душ. Барон постучал вилкой по хрусталю, и запел своим почти женским контральто:
Дружно приняли от него все гости:
– Ни тоски, ни забот, ни печали, – сияя блестящими, темными, увлажненными, хмельными глазами, воскликнула Соня Верховцева и протянула Лизе свою рюмку.
31
Пей, пей, братец мой, пей…
Дома заботу оставь,
Горю не внемли и боль прогони, —
Шуткой всю жизнь живи! (