– Клинг… клинг… клинг… – мелодично звонко зачокались, сталкиваясь, рюмки. Жидкое золото взблескивало в них, отражая огни люстры.
– Наполните ваши бокалы…
– Prost!..
– Prost!..
Секендорф разливал вино. Его некрасивое лицо было красно, волосы на темени стали дыбом. За толстыми стеклами круглых очков счастьем сияли добрые, хмельные глаза.
– Барон, – сказал он, – споемте нашу обычную, нашу любимую… Начинаем…
– О, только не ты, милый Ральф, – воскликнул Клаус, – у тебя слух, как у крокодила…
– И голос, как у дикой кошки, – сказала Эльза.
– А чувство ритма, как у пьяного велосипеда, – сказала Кэт Бланкен.
– Э, полноте, meine Volksgenossen und Volksgenossinnen, дело не в крокодиле, и дикой кошке, и даже не пьяном велосипеде, хотя я и позволю себе усомниться, чтобы велосипеды пьянствовали. Дело в душе, в душевном настроении в переживании песни, а этого всего я дам в песне в изобилии…
Секендорф встал, взмахнул вилкой, как дирижерской палочкой, и все запели в унисон, молитвенно строго и стройно. Вел песню барон, ему вторила Лиза. Секендорф гудел низкой октавой, и не портил хора:
Легло, уносилось безвозвратное время. Лизе, – пьяненькая она была после водки и вина, – казалось: ощущает она неудержимый полет в вечность… Не остановить времени!.. Нельзя управлять событиями. К отцу, так к отцу!.. В Париж, так в Париж!.. Стряпать на кухне, чинить белье стареющему отцу, ходить за ним…
Звонким, чистым голосом пела Лиза, смотрела на Курта блестящими пьяными глазами, в них дрожала слеза, и, сквозь песню, думала: «Неужели он не понимает, что, если не теперь, не сегодня, то уже никогда!.. И, если сегодня, сейчас, этого не случится, то что остается ей делать, как не уехать от своей любви, от счастья, которое все равно прошло мимо, лишь поманив за собою?…». Она взглянула на золото вина в бокале, и, почти не думая о том, что поет, продолжала петь, покрывая сильным голосом весь хор:
Лиза пела, мечтала, надеялась, ждала, и быстро, быстро билось ее юное сердце…
XXI
Молчаливый лакей барона, бесшумно ступая, собрал со стола опустошенные блюда с закусками и бутербродами и пустые тарелки. Остались большие сладкие пироги: зеленый, уложенный виноградом и покрытый прозрачным желе, и нежно-розовый, земляничный. Лакей принес тяжелые серые, с синими узорами, каменные кружки и громадные зеленые пузатые кувшины с пивом.
– Неужели, господа, еще будем пить? – сказал Игорь Верховцев.
– А ты не можешь, – насмешливо сказала Лиза. – А еще матрос германского флота!
– Мочь-то я могу. Да только куда все это лезет…
– Можно немного погодя, – примирительно сказала Эльза. – Для здоровья пиво не вредно.
Лиза и Соня отошли от стола и развалились на широком диване с высокою прямою спинкой.
Нервы Лизы были напряжены до крайности. Одно грубое прикосновение, и они лопнут, как слишком натянутые струны скрипки, и она разрыдается или станет безумно хохотать.
Но… Кругом немцы… Не станет она показывать перед ним свою «slawische Seele»… Она – немка. Она будет тверда, спокойна и разумна, как немка.
Но все ждала, из-под завесы густых прелестных ресниц блестящими темно-синими глазами поглядывая на Курта, ждала, и сама не знала, чего.
Курт, в дорогом светлом костюме, самый стильный, самый красивый, сильный, среди юношей, светловолосый, голубоглазый, настоящий молодой немец, сидел, задумавшись, в углу стола.
«О чем он думает?.. Высчитывает какую-нибудь кривую, решает в уме трудную задачу, устремлен в бесконечность, чтобы оттуда, из этой темной, таинственной, математической дали извлечь то, что ему надо для нового аэропланного приспособления, которое прославит германское имя… А, вот, возьму и внесу в него смятение, загипнотизирую его»…
Лиза пронзительно смотрела на Курта и мысленно говорила ему со всею силою нежности своей любви: «Ну, оглянись!.. Ну, милый, дорогой Курт!.. Курт!.. Оглянись, посмотри на меня своими ясными глазоньками… Вспомни пережитое нами этим летом, как загорали мы с тобою на берегу Северного моря, когда часами лежали на песке… Курт вспомни, как чертил ты на песке свои кривые, как рисовал свои сложные машины, и когда твоя умная головушка запутывалась в формулах, кто ясным, светлым, вдохновенным русским умом подсказывал тебе нужное решение? Курт, вспомни наши поцелуи, и тот огонь, что бежал от них по жилам, пьяня, как самое сухое шампанское… Знаю… Я – русская, ты – немец… Я бедная, ты – богатый… Курт, есть нечто высшее, чем сухой материалистический мир… О чем мы пели… Есть – любовь… Voll Verlangen nach der Liebe, und sie wünscht, dass es ewig so bliebe, denn die Liebe macht so schön…
32
Гони заботы, пей, пой и люби,
Нам завтра нет дела до нашей судьбы.
Минуты летят все одна за другой,
И счастье берут безвозвратно с собой…
Есть цвет золотистый, – я знаю его,
Сам Бог на радость нам дал вино,
Шипит и играет в бокале на дне.
Ты лей, – и горе пройдет, как во сне…
Волшебные сны будут сниться тебе,
Все сказки и тайны увидишь в вниз…
Весну тебе дарит волшебный тот сон,
И горе замолкнет… И счастье кругом…