Лиза не верила ни глазам своим, ни ушам:
– Но, неужели, это правда? Неужели, так-таки нельзя ему помешать в безумном его намерении? Нельзя спасти его?..
Стройная девушка, красивая, как большинство американок, с холодными зеленоватыми глазами, хорошо одетая, с книгой подмышкой, вмешалась в разговор. Любопытными, восторженными глазами смотрела она на подоконник:
– Как можно мешать, мисс! Он свободен. Жизнь – его, и принадлежит только ему. Я сама слышала, и пяти минут не прошло с тех пор, как он громко, на всю улицу, кричал: «Леди и джентльмены. Я угнетен семейной жизнью и решил покончить с собой. Я выкурю папиросу и кинусь на мостовую. Прошу посторониться»… Вот, и опять он что-то кричит…
В толпе кругом Лизы заговорили:
– Все это блеф!.. Никогда он не кинется. Я готов держать пари.
– Конечно, не кинется. Он уже с десяток папирос выкурил, и бросал только окурки, а сам сидит и сидит. Ногами болтает…
– Просто – бахвал!..
– Трус…
– Полиция боится двери ломать, чтобы схватить его сзади из комнаты…
– Раз он обещал кинуться, он должен кинуться, – сказал пожилой американец. – У меня шея заболела смотреть на него…
– Кинематограф приехал, сколько беспокойства. Расходов… Как же не кинуться? Он должен кинуться…
– А какой это будет интересный номер в недельном обозрении, и можно будет еще пустить его «à ralenti»[68], чтобы видеть его лицо, когда он будет лететь вниз, – сказала та американка, к которой первой обратилась Лиза. – Я всю неделю буду ходить. Такие вещи, как убивает себя человек, не часто приходится видеть…
– Как вы думаете, – обратилась к Лизе барышня, – он умрет еще во время полета от разрыва сердца, или только тогда, когда ударится о землю?..
Лиза не ответила. Она пыталась повернуть обратно и выбраться из толпы. Бежать хотелось от этого страшного места. Но толпа стала так плотна и густа, что уже не было возможности выйти из нее.
– Вы смотрите, что делают, – с возмущением, громко сказал толстый, пожилой американец.
– Какое право они имеют так поступать? – возмутилась и первая американка. – Я все ноги отстояла, чтобы видеть, а они… Вот, ведь, негодяи. Кто их просил об этом?!
Двумя этажами ниже самоубийцы появились пожарные… Они просунули в окна железные балки и прилаживали к ним спасательную сеть.
– Как-кое безобразие! – начал, было, толстяк, и застыл с открытым ртом.
Самоубийца сделал резкое движение и черным комком полетел вниз.
– А-а-ааах!.. – раздалось в толпе.
Тело глухо стукнулось о мостовую. Сметая полицейскую цепь, толпа кинулась вперед.
Лиза, отчаянно сопротивляясь, чтобы толпа ее не увлекла с собою, пробилась в противоположную сторону. Ее, было, прижали к стене, потащили за собою, но она вырвалась, и в эту минуту остановки видела, как кинематографический оператор торопливо крутил ленту… С ушибленным локтем, запыхавшись, трепеща от возмущения и страха, Лиза бежала к станции подземной дороги.
«Сумасшедшие!.. Сумасшедшие!..», – колотилось в ее мозгу – «Город умалишенных!.. Какой это ужас!..».
VII
Наступило Нью-Йоркское лето. В городе – тропическая, насыщенная водяными парами жара. Громадные реки, Гудзон и Ист-Ривер, еле видный океан, как тонкой голубой кисеей покрыты парами тумана. Над ними лилово-серое небо, не прозрачное, без туч, душным пуховиком давит город. Улицы, как глубокие щели, с тяжелым, неподвижным воздухом, насыщенным автомобильными газами. Все, кто мог, разделись. Мужчины ходили полуобнаженные, загорелые, в трусиках, потные и жаркие. Их прикосновения в тесных вагонах подземной дороги и в автобусах были противны Лизе, и, где только можно, Лиза ходила пешком, чтобы не дышать воздухом, отравленным людскими испарениями. Полицейские, в белых кителях и касках, падали в обморок на постах, газеты вели бесстрастный подсчет людям, насмерть сраженным солнечным или тепловым ударом…
Вдруг надвигались над городом черные тучи. Молнии широкими, огневыми потоками прорезывали небо, и тяжкий гром ниспадал на землю. Тогда, казалось, в грохоте и мраке, все рушится. Дома задавят обломками жителей… Ничего, кроме безобразно наваленной груды камней, обломков бетонных плит и ломаного, криво изогнутого железа, не останется от гордого города. В эти минуты улицы сгинули. Все бежали, кто куда мог, – спасались на станциях подземной дороги, под подъездами, в пассажах. Освежающий ливень падал на город. Он барабанил по вывескам и стеклянным навесам подъездов, по крышам автомобилей, серебряными брызгами вспыхивал на черном гудроне мостовых. Вдоль улиц неслись водяные потоки… Мальчишки-негры переносили через них мужчин и женщин. У сточных труб желто-бурым водоворотом крутилась вода и пела тонкую песню…