– И пусть стены слышат. Они слышат то, что им нужно слышать. Итак, ко мне по утрам без дела не ходят. По какому поводу?..
– Конечно, за деньгами, – вздыхая и поднимая глаза к потолку, сказала Дуся.
– Опять?.. Так недавно я вам дал пять тысяч…
– Душка, Лазарь Максимович… Ну, что такое пять тысяч для такой женщины, как я, и в моей роли: утешительницы эмигрантских сердец?.. Мне одна благотворительность дороже стоит…
– А ваши выступления с ультра-белогвардейскими стихами?..
– Милка, Лазарь Максимович… Мне платят пятьдесят франков за вечер, а я на шампанское и лотерейные билеты больше тысячи потрачу… Моя сила в том, что я всегда и всем даю. Это мой защитный цвет – щедрость… Даю литераторам, даю высылаемому из Франции бродяге-казаку, даю на церковь, чахоточному поэту, больному музыканту, престарелой артистке, умирающему от голода бывшему министру… В этом вся моя сила…
– Ну, что вы… А ваш талант? – Лазарь Максимович порывисто схватился за сердце. – Слушаешь вас, и вот так за сердце и схватывает… И красота!..
– Бы-ыла… Голубчик! Не вам, кто меня помнит в мои знаменитые довоенные годы, говорить это. Вся оперирована. Лицо, можно сказать, из кусков составлено, как лоскутное одеяло… Сколько я этим операторам плачу, сколько в Institut de beaute оставляю!.. Всякий раз триста, пятьсот франков обходится мне моя молодость… А разъезды?..
– Хорошо… Я дам вам… Но доканчивайте то, что я поручил вам с Акантовым…
– Душка!.. Сделано!.. Дочка в Америке. Сам с тоски помирает. На меня прямо молится. Приду это я к нему на квартирку с Баклагиным доктором и стану Россию вспоминать, про белое дело говорить, стихи читать… Оба мои старичка тают, как снег на солнце… Только что луж под ними нет…
– Хорошо, Магдалина Георгиевна, я, знаете, тороплюсь. Сколько?..
– На этот раз надо двенадцать… Меньше не отступлюсь…
– Ох!.. Много хотите… Магдалина Георгиевна… Я дам. Но, помните, исполните все, что я вам прикажу.
– Полноте, Лазарь Максимович, кому говорите? Разве я не понимаю. Расписочку написать?..
– Не нужно.
Дуся пошла за Лазарем Максимовичем в кабинет:
– И что вы скупитесь, – сказала она. – Не свои же даете… А накурено!.. И сигары хорошие какие!.. Кто-то был у вас… Два окурка с разных сторон пепельницы…
– Наблюдательны.
– Тем и живу.
Лазарь Максимович подошел к тяжелому несгораемому шкафу, стоявшему в углу, открыл дверцы и отсчитал двенадцать пестрых билетов. Дуся жадно следила за движениями Лазаря Максимовича.
– Извольте.
– Что же я должна теперь делать?
– Пока, ничего. А там я вам скажу. Вызову, когда нужно будет, по телефону и скажу.
– Благодарствую… Какой вы сегодня, Лазарь Максимович, неласковый и серьезный. А я для вас хорошие советские стихи Лебедева-Кумача выучила, приготовила вам прочитать…
– Ну их!.. Я на Пушкине воспитан! Прочтите их на ближайшем эмигрантском вечере…
– Какой вы сегодня ехидный!
– Дела много, Магдалина Георгиевна.
– Не медведь дело-то, не убежит… Так не стану вас больше утруждать… Дуся небрежно скомкала кредитные билеты и спрятала их в сумочку.
– До свидания… Пока!..
– Пока!..
Лазарь Максимович проводил Дусю до лифта, но Дуся отказалась от машины:
– Не люблю я этих лифтов-то. Замирание сердца у меня от них делается. Я пешком, по ступенечкам…
Каблучки новых башмачков из змеиной кожи бойко застучали по деревянным, полированным ступеням широкой темноватой лестницы.
XIII
С приближением весны, на заводе, где работал Акантов, заговорили о новых увольнениях рабочих за отсутствием заказов. Пошли темные слушки, что увольнять будут тех, кто не состоит в Société générale travailliste, мощной коммунистической организации, возглавляемой monsieur Jouhaux. Заволновались русские рабочие. Все они, бывшие русские офицеры, два с лишним года сражавшееся с коммунистами в России, унесли с собой и заграницу непримиримость с большевиками, должны были идти туда, где, как рассказывали, в приемной были развешены красные флаги с серпом и молотом и висел большой портрет Сталина, а на столе были разложены на красном сукне коммунистические брошюры на различных языках, в том числе и на русском. Там сидели молодые люди семитического вида и расхваливали достижения Советского Союза.
Акантов пошел справиться в администрации завода: правда ли, что увольнять будут только тех, кто не состоит в рабочем союзе… Солидный инженер-француз развел руками и сказал:
– Mais, mon ami, увольнять нам приходится. Мы сами этому не рады. А что до союза, нам до него нет никакого дела. Конечно, иногда rien à faire[78], ладить с ним как-то приходится. Но, ведь, есть еще и христианский рабочий союз; почему вы, русские, не поступаете туда?..