— Ой! — вскрикнула Ма Лей и посмотрела себе на руку.
— Что случилось? — перепугалась соседка Ма Кхин Чвей.
Ма Лей ножницами порезала левую руку. Брызнула кровь.
— Пошли быстро. Надо перевязать, — сказала подруга и поднялась с места.
За целый день так устаешь, что к концу работы руки отказываются подчиняться. Одно неосторожное движение — и вот она, травма. А ножницы-то острые, наточены с особой тщательностью. Так что нет ничего удивительного…
Ма Джи Ма собрала сигары, накрученные Ма Лей за день, и отдала приемщице. Хозяйка перевязала девушке руку и недовольно сказала:
— Черт знает о чем думаете во время работы. Вот и результат. Теперь и работать не сможешь, и денег не получишь. Можешь отправляться домой.
Прикусив от боли губу, Ма Лей пошла к выходу. Позади слышался ворчливый голос хозяйки:
— Только и знают, что об ухажерах болтать да хихикать. Как палец себе только не отхватила.
Ма Лей хотелось обернуться и нагрубить, но она сдержалась. Было уже четыре часа. Знакомой тропинкой девушка возвращалась домой. Шла медленно, опустив голову. Каждый шаг отдавался в пояснице. Роса, конечно, давно уже высохла. Листья и трава потеряли за день свою утреннюю свежесть. Ма Лей тоже оставила в душном помещении весь запас сил. Да к тому же еще и порезалась.
И вдруг она увидела Ко Мьин Мауна. Он повернул из переулка и шел ей навстречу. В холщовой куртке, с шанской сумкой[28] через плечо. Настоящий учитель. Ко Мьин Маун, увидев девушку, удивился и обрадовался.
— Так рано сегодня? Что-нибудь случилось?
— Руку ножницами поранила, — сказала девушка чуть не плача и показала ему перевязанный палец.
— Сильно порезалась? — Ко Мьин Маун осторожно взял ее руку. Ма Лей через силу улыбнулась.
— Нет, не очень.
И тут она обратила внимание на сигару в его руке. Ма Лей выхватила ее и бросила на землю.
— Все куришь эти дурацкие сигары. Пошли.
Ко Мьин Маун, ничего не понимая, пошел вслед за ней. В руках он крутил коробок спичек. Девушка посмотрела на него, не рассердился ли, потом взяла его за руку.
— Я не хочу, чтобы ты курил, Ко Мьин Маун, — сказала она, словно прося прощения. Но в ее голосе звучала и убежденность.
Перевод К. Шаньгина.
МОНЕТА
Чем дольше смотрел Ко Ба Ке на монету, что лежала у него на ладони, тем больше он ее ненавидел. Чем больше думал об этой кругляшке достоинством в двадцать пять пья, тем сильнее топорщились от злости его усы.
Это была обыкновенная монета последнего образца. Алюминиевая, легкая, как пушинка, тусклая, со стертым рисунком. Ничего не было удивительного в том, что от долгого хождения по рукам она потеряла первоначальный блеск. Но чья-то дерзкая рука сделала зачем-то ножом ровные надрезы по всему ее периметру. Мало того, что монету перестали уважать за легкость, так теперь еще и обошлись с ней самым жестоким образом. Впрочем, в душе Ко Ба Ке она не вызывала ни малейшего сочувствия. Сегодня она то и дело лезла на глаза, словно насмехалась над ним.
Ко Ба Ке работал кондуктором в автобусе, который курсировал между новым районом Рангуна и парком Такин-Мья. Темнокожий, с большим, увеличенным лысиной, лбом и заметно выступающим животом, было ему около сорока лет. Самым примечательным во всем его облике были густые черные усы. Когда он улыбался, усы смешно поднимались.
— Ко Ба Ке! Со своими усами ты смахиваешь на известного артиста, — говорили ему друзья.
— Усы я ношу лет двадцать. Ваш артист еще под стол пешком ходил, когда я начал их отращивать, — парировал Ко Ба Ке.
У этого человека был веселый нрав. Он понимал шутки и сам умел беззлобно пошутить. Но сегодня монета испортила ему настроение. Она действовала кондуктору на нервы. Представьте себе, что кто-то действует кому-то на нервы. Просят человека утихомириться, а тот не внемлет доброму совету. Тогда появившуюся проблему разрешает кулак. Но в данном случае грубая сила ничего решить не могла.