Когда Ливи узнала об этом от своей обеспокоенной подруги, дочь которой тоже училась в Уэллесли, она только весело рассмеялась:
– Розалинда всегда была на стороне угнетенных. Ты даже представить себе не можешь, скольких брошенных щенков она притаскивала домой, скольких полузадушенных котят, белок со сломанными лапками или птиц с перебитыми крыльями. У моей дочери инстинктивная тяга к жертвам несправедливости. Что, – с умным видом пожимая плечами, добавила она, – вполне понятно в неполные восемнадцать лет.
– Лично я в неполные восемнадцать лет тянулась к Грегори Пеку[13], – не без ехидства отпарировала ее подруга. – Мне кажется, Ливи, тебе необходимо более серьезно отнестись к Розалинде.
Но когда перед Ливи вставала такая проблема, реакция ее была неизменно однозначной: она обращалась за помощью к специалистам, передоверяя ее им. Так оно должно было быть и на этот раз. В течение нескольких месяцев она всюду, как бы в шутку, но с интригующей последовательностью намекала о своих планах относительно дебюта Роз, и люди интересовались, где и когда это должно произойти, сколько будет приглашенных, заранее предполагая, что такое важное событие Ливи обставит с присущим ей размахом. Теперь же все ее планы относительно организации стола, закупки цветов, продуктов, выпивки и прочая, прочая, прочая летели коту под хвост. А что по этому поводу, Господи, что скажет Билли? От одной этой мысли ее бросало то в жар, то в холод, и хотелось немедленно бежать куда глаза глядят.
– Не стану с тобой пререкаться, – сказала она, вставая из-за стола, поскольку свое скандальное заявление Роз приурочила ко времени обеда. – Скажу лишь, что несколько месяцев я только тем и занималась, что всесторонне готовила твой дебют. Твой отказ сугубо эгоистичен и неуважителен по отношению ко мне, так как сделан буквально в последнюю минуту, когда уже ничего нельзя изменить. Все мои усилия, все мое время потрачены совершенно напрасно.
– Единственное, что ты забыла сделать, это посоветоваться со мной, – заметила Роз. – Я ведь тебе не какая-нибудь карточка с именем в колоде других таких же карточек, которые ты перебираешь, чтобы вычислить, кого с кем посадить за столом. Впрочем, для тебя я как раз и есть такая карточка, ведь так? Карточка, которую можно тасовать и перетасовывать ради твоего удобства и твоего удовольствия.
– Каи ты смеешь так разговаривать со мной! – Голос Ливи дрогнул, хотя она всеми силами старалась выглядеть спокойной.
– Смею, потому что мы иногда по целым месяцам вообще не общаемся, даже по телефону, и я не вижу причин, которые помешали бы мне открыто высказать свое мнение, – безжалостно продолжала Роз. – Тебе ни разу не приходило в голову, что это мою жизнь ты пытаешься организовать, мое будущее устроить, и поскольку это моя жизнь и мое будущее, то не вернее ли будет, если я сама, а не ты, и тем более не твой муженек, буду решать, как же мне поступать.
– В таком случае сама и скажи ему об этом, – в отчаянии хватаясь за спасительную соломинку, сказала Ливи.
– Ну что ж, запиши меня к нему на прием, – отпарировала Роз, и Ливи лишь подивилась смелости своей дочери. Ее лихорадило от одной только мысли о возможности такой встречи. Но в данных обстоятельствах это был единственный выход из тупика.
– Неужели ты не в состоянии сама управиться с собственной дочерью? – раздраженно буркнул Билли, когда Ливи, приняв для успокоения сверхдозу капсул валиума, сообщила ему, что его падчерица желала бы поговорить с ним. – Такие вещи должна решать ты, а не я. К тому же ты прекрасно знаешь, что нам с Розалиндой нечего сказать друг другу.
– Значит, мне не остается ничего другого, как взять и все отменить? – Валиум придал ей смелости.
Лицо Билли помрачнело.
– Как это все отменить?
– Если Розалинда отказывается принять участие в собственном дебюте, то какой смысл вообще его устраивать?
– Она сделает то, что ей прикажут!
– Не сделает, если прикажу я.
Билли рассвирепел.
– Тогда пора кому-нибудь заставить ее сделать это. Слишком долго и слишком многое ей сходило с рук. Чему, кстати, в немалой степени способствовала ее бабка, да и ты тоже. Долли Рэндольф оказывала на нее дурное влияние, а ты не должна была позволять своей дочери проводить с ней столько времени.
Ливи удержалась, чтобы не напомнить ему, что именно он, а не кто иной, настаивал на необходимости поддерживать тесные родственные отношения с Рэндольфами, что, правда, ни к чему не привело, ибо Долли так ни разу и не пригласила сэра Уильяма Банкрофта и его супругу погостить в «Кингз гифте». По заведенному порядку эта неудача была списана на счет Ливи. На его счету числились одни лишь успехи.
– Значит, надо быть понапористей, – бушевал Билли, запамятовав, что напористая жена меньше всего устраивала именно его самого. – Роз возомнила о себе Бог знает что: она и умнее всех других, и может водить нас за нос. Думаю, настало время показать ей, что она глубоко ошибается. И не только в этом. Хорошо, пусть приходит и говорит со мной. Мисс Маршалл сообщит тебе о времени. У нее список аудиенций.
Ливи хотелось бы находиться как можно дальше от того места, где намечалась эта встреча. Несколько утешала ее только мысль о том, что в лице своей падчерицы Билли встретит достойного противника.
Одновременно она ощущала в себе какое-то чувство вины перед детьми. Сидя в тот вечер одна в своей комнате и закуривая очередную сигарету, она подумала, что и впрямь должна была бы быть к ним повнимательней, чаще наезжать к Роз, проводить с ней больше времени, беседовать на различные темы, выяснить, что ее заботит. Скорее всего, совсем не то, что меня! Но, увы, я никогда не умела обращаться с детьми.
Глядя в прошлое сквозь густую пелену сигаретного дыма, она увидела, как была далека от собственных детей и как давно началось это отчуждение.
Сейчас ей было тридцать восемь лет, и правду о ней в ее окружении уже давно сменил миф. Эмоционально опустошенная во всем, что касалось ее мужа, в последнее время она все больше и больше уделяла внимание собственному образу. Ей было необходимо как воздух, чтобы иконе, писанной с Ливи Банкрофт, поклонялись, как и прежде. Брак ее давно превратился в некое обеленное надгробие, хотя она и стремилась удовлетворять нескончаемым запросам своего мужа, и во всем мире ее величали не иначе как Совершенной; она сделалась каноническим образом, на который молились и который стремились превзойти другие женщины.
Она сделалась одной из самых боготворимых женщин своего времени, подражать которой не считалось зазорным. Внутренне же она была совершенно опустошенным человеком. В день выкуривала по три пачки «L&M», обычно втайне от посторонних глаз – на людях она еще сдерживала себя, превратив процесс курения в своеобразный вид искусства, для чего пользовалась целой серией изысканных мундштуков. Пилюли валиума глотала, как щелкала орешки. Зато упоминая о ней, Ливи неизменно величали Ее Высочеством Элегантностью, или Поднебесной. И не об этом ли факте в одной из своих песен пропел Коул Портер? И этот свой имидж она стремилась удержать на высоте во что бы то ни стало, в пику всем желающим столкнуть ее с пьедестала. Хотя таких, честно говоря, было не очень много. Ибо те женщины, кто пытался это сделать, с ужасом осознавали, сколь тяжко поддерживать ее умопомрачительное совершенство.