Рассвет умирает, глухой от кандального лязга,в содоме заносчивых знаний, отринувших землю.И снова, кренясь от бессонницы, тянутся люди,как будто прибитые к суше кровавым потопом.
Стихи озера Эдем-Милс
Двойная поэма на озере эдем
Стадо пасется, и ветер по полю бродит.
Перевод Анастасии Миролюбовой
Когда-то мой древний голосне ведал тягучих и горьких соков,теперь вот пришел и лижет колени,запутавшись в папоротниках, до хрупкости мокрых.
Голос древней любви,голос истинной смерти,зов претворенной глинызвучал, когда все розы мира капали с языка,а лужайка не знала невозмутимой челюсти лошадиной.
А теперь вот лижет разверстые вены,капельки страха с ребячьих рук,пока глаза разбиваются на ветрувместе с крыльями из алюминия и голосами пьянчуг.
Хочу проникнуть туда,где Ева ест муравьев,где Адам скользит среди ошеломленных рыбешек.Хочу оттеснить роговых человечковк роще счастливых зевкови прыжков на одной ножке.
Едва на асфальте бритва блеснет,я знаю, как ею тайно орудовать,и знаю об ужасе глаз, что проснулисьна гладкой поверхности блюда.
И я не хочу ни мира, ни сна, о божественный голос,хочу своей воли, своей любви человечьей,в самом темном углу никому не нужного ветра —своей любви человечьей.
Морские собаки гоняются друг за другом,ветер подстерегает зазевавшиеся стволы.О древний голос, глаголом своим упругимэтот голос из жести и талька испепели!
Хочу удариться в рев, просто так, без причины,как это делают дети в последнем ряду,не голосом, не стихом, не шелестом лиственным —ниточкой крови к изнанке вещей приведу.
Я хочу плакать и повторять, откуда я родом:роза, ребенок, елка у края небес,чтобы высказать истину из плоти и крови,убив насмешку и соблазны словес.
Нет, я не прошу ничего, я просто желаю,чтобы мой голос, с цепи сорвавшись, лизал мне руки,в лабиринте ширм обнаженное телоусыпано пеплом секундным, залито лунной мукой.
Я все твердил это.Я все твердил – и вот Сатурн остановил поезда,а туман, и Сон, и Смерть бросились по вагонам – меня искали.Искали меня —там, где мычали коровы на тоненьких пажеских ножкахи где плавало мое тело, чашами горних весов звеня.
Живое небо
Перевод Анатолия Гелескула
Я искали не плачу, хотя не найду никогда.Среди пересохших камней и пустых насекомыхне увижу сражение солнца с живыми телами.
Я вернусь к изначальному мирустолкновений, приливов и гулов,к истокам новорожденных,туда, где поверхности нет,где увижу, как то, что искал, обретет своюбелую радость,когда улечу, исчезая в любви и песках.
Туда не проникнет иней зрачков угасшихи стоны деревьев, которые губит шашень.Там очертанья переплелись так тесно,что каждая форма – только залог движенья.
И не пробиться там через рой соцветий —зубы, как сахар, в воздухе растворятся.И не погладить папоротник ладонью —оледенит ее ужас слоновой кости.
Там, под корнями и в сердцевине ветра,так очевидна истина заблуждений,никелевый пловец, стерегущий волныи сонных коров розоватые женские ноги.
Я искали не плачу, хотя не найду никогда.Я вернусь к изначальному, влажному трепету мираи увижу, как то, что искал, обретет свою белую радость,когда улечу, исчезая в любви и песках.
Улетаю – навеки юный – над пустотою кроватей,над стайкой бризов и севших на мель баркасов.Дрожанье удара, толчок о крутую вечностьи любовь – наконец, беспробудная. Любовь! Любовь наяву!
На ферме
Перевод Анатолия Гелескула
Малыш Стэнтон
Стоит остаться мне одному —и снова со мной твои десять лет,три слепых коня,дюжина твоих рожиц, укрытых под синяками,и морозная мелкая дрожь на листах кукурузы.Стэнтон, мальчик мой, Стэнтон!Ровно в полночь из комнаты вышел рак,окликая пустые улитки рецептов,непоседливый рак с ледяной бахромой термометрови мечтою плода, чтоб его расклевал соловей.И теперь в этом доменочью бредят беленые стены,а на досках загона и крестах перелескапоявляются пятна ожога.Моя тоска кровоточила вечерами,когда твои веки были подобны стенам,когда твои руки были подобны странам,а тело мое становилось эхом бурьяна.Смертная мука искала свои лохмотья —пыльный саван, изодранный псами, —и шел ты за нею, ни разу не дрогнув,до самых ворот непроглядного омута.Маленький Стэнтон, глупый и чудный звереныш,с матерью, взломанной сельскими кузнецами,с парой братьев своих —старший съеден уже муравьями —перед бешеным раком, который сорвался с цепи!Есть няньки, которые к детским губамподносят замшелые реки и стойкую горечьтам, где черные женщины делят крысиные норы.Ибо любит толпавидеть горлиц в помойной яме,и я знаю, чего они жаждут, —те, кто нам наступает на пальцы.