— Нет-нет, — замотал головой Чэнь. — Не верю.
— Как же быть?
Чэнь чуть замялся:
— Есть один способ, может быть, поможет, да вот не знаю — согласишься ли?
— Лишь бы тебе было хорошо, а мне какой резон не соглашаться?
Чэнь приник к её лицу и, покусывая ухо, что-то сказал, но она не расслышала; потом сказал ещё раз, и, наконец, до неё дошло. Ничего не ответив, она залилась густой краской стыда. Отвернулась на другой бок и, пристально глядя куда-то в темноту, неожиданно проговорила:
— Но я же не сучка какая-нибудь…
— Да я тебя не неволю, — пробормотал Чэнь. — Не хочешь, и ладно.
Свернувшись, как кошка, калачиком, Сун Лянь молчала. Потом до Чэня донеслись приглушённые рыдания.
— Ну, не хочешь, так не хочешь, — снова заговорил он. — Плакать-то зачем?
Этого он никак не ожидал: рыдания становились всё громче. Закрыв лицо руками, она, наконец, зарыдала в голос.
Чэнь послушал-послушал, а потом заявил:
— Если будешь и дальше плакать, уйду.
Сун Лянь по-прежнему сотрясалась в рыданиях. Откинув одеяло, Чэнь спрыгнул с кровати и стал одеваться:
— Вот уж в жизни не встречал такой бабы, как ты: если уж пошла в проститутки, что ещё за памятники целомудрию?
И в раздражении удалился.
Сев на кровати, Сун Лянь ещё долго плакала в темноте. Через разошедшиеся занавески пробивался лунный свет. Он оставлял на полу тоненькую полоску — слабый, серебристый, холодный. В ушах ещё стояли собственные рыдания, а за окном, в садике, повисла мёртвая тишина. И тут вспомнились слова, брошенные Чэнем перед уходом. Содрогнувшись всем телом, она вдруг хлопнула рукой по одеялу и крикнула в темноту:
— Кто проститутка?! Это вы проститутки, вы!..
Жизнь в доме Чэнь протекала этой зимой необычно, и об этом говорило многое. Стоило всем четверым жёнам Чэнь Цзоцяня собраться вместе, при упоминании его имени на лицах появлялось слащавое выражение. Они понимали друг друга без слов: каждая вынашивала что-нибудь против другой. Чэнь проводил ночи в основном у Чжо Юнь, и та обычно пребывала в хорошем настроении. А в глазах трёх остальных жён, обращённых на неё, читалось ничем не прикрытое сомнение: «Ну, Чжо Юнь, хорошо ли ты ночью прислуживала барину?»
Иногда по утрам Мэй Шань, решив тряхнуть стариной, надевала театральный костюм и выходила в садик к кусту глицинии. Она исполняла арии и декламировала очень старательно, и у всех, кто видел развевающиеся на ветру широкие рукава её платья, передвигающуюся в танце фигуру, напрашивалось сравнение с некой миловидной нечистью.
Сун Лянь слушала, как зачарованная. Она подошла к Мэй Шань и потянула за подол:
— Не надо больше, а то сердце из груди вырвется. Что это ты пела?
Мэй Шань провела рукавом по лицу, стирая красную пудру, и присела на каменный столик, чтобы отдышаться.
Сун Лянь протянула шёлковый платочек:
— Смотри, пудру с лица стёрла, и оно у тебя стало тут красное, а здесь белое — ну, точь-в-точь привидение, неприкаянная душа.
— А ведь от человеческого до потустороннего — всего одно дыхание. Так что в человеке всегда есть что-то бесовское, а в духе — человеческое.
— Ну, а что ты только что пела? Послушаешь — просто сердце разрывается.
— Это из пьесы «Десятая барышня Ду» — последней, где я играла, до того, как ушла из труппы. Барышня Ду ищет смерти: немудрено, что от её пения так тяжело на душе.
— Когда же ты меня научишь петь эту арию?
— Скажешь тоже. — Мэй Шань смерила её взглядом. — И ты, что ли, смерти ищешь? Вот как надумаешь покончить с собой, так и научу.
4
В старом Китае
6