Да, таким карпам не выйти в драконы.
Случай назывался годовым жалованием. Его нам выплачивали частями, три раза в год. Интерес собравшихся заключался не в самом жаловании, — я, скажем, получаю пятьдесят коку[2] риса в год, и это не изменишь, хоть ночуй в канцелярии! — а в ценах на рис, которые плясали, как танцоры в «день поминовения».
Ещё раз: мой доход — полсотни коку риса. Ещё доплата за вредность в размере примерно десятины. Прибавим сюда жалование отца, самурая ночной стражи, пусть оно и меньше моего. Прибавим и жалование Широно, моего помощника, — он живёт с нами и доходы складывает в общий котёл. Да, это уходит на шесть человек нашей семьи, включая служанку О-Сузу, и всё равно — зачем нам такая прорва риса? Нельзя жить одним рисом. Мы нуждаемся в овощах, рыбе, чае, одежде, досках для ремонта дома, масле для светильников, лекарствах, если кто-то заболел…
Поэтому трижды в год моё драгоценное жалование выезжает в пузатых мешках с правительственного склада, бок о бок с мешками архивариуса Фудо, старшего писца Шиничи, господина Сэки и прочих служащих нашей управы, и заезжает на склады фудасаси, — перекупщиков. Частные посредники принимают наш рис и выдают взамен него деньги, на которые мы в дальнейшем покупаем рыбу, чай и масло для светильников.
Звонкая монета в моём случае бывает разной — когда шестьдесят рё в год, а когда и восемьдесят, в зависимости от пляски цен на рынке риса. Теперь вы понимаете, почему мы толпимся в канцелярии? Цены — это святое, мы зависим от них, как сухое поле от щедрого дождя.
А кто лучше всех разбирается в ценах, если не секретарь Окада?!
Он составлял казённые ведомости на выплату, он же разбирался и с перекупщиками, сражаясь за каждую рисинку, как истинный герой, воплощение доблести. И если Окада говорит: «Мерзавцы!» — значит, дело плохо, поскольку вежливость секретаря вошла в поговорку, а брань в его устах — исключительная редкость.
— Торговый дом Исиба, — пояснил Окада.
— А что торговый дом? — удивился архивариус Фудо. — Мы с ними уже сколько времени душа в душу…
Секретарь хватил кулаком по столу:
— Вот они душу из нас и вытрясают. Исиба на четверть подняли цены на рис.
— Так это же отлично! — вмешался я. — Чем выше цена, тем больше нам заплатят!
Сослуживцы уставились на меня с неодобрением. Я уже и сам понял, что перебивать секретаря не следовало бы.
— Постучи по мосту, прежде чем переходить, — наставительно сообщил мне Окада. — Это они отпускные цены подняли на четверть. А закупочные Исиба как раз опустил. На двенадцать процентов, чтоб их!
— Вот мерзавцы! — ахнул я.
Рис мы тоже брали у перекупщиков, вернее, у лавочников и уличных разносчиков, кто затаривался товаром на складах фудасаси. Сколько надо, столько и брали. Конечно, можно было бы просто оставлять себе часть жалования, но договариваться с перевозчиками, чтобы они по пути со склада на склад заехали к тебе домой, выгрузили пару мешков и поехали дальше…
Такой рис получался по цене жемчуга. Нет, куда как проще было со временем купить его в лавке, пусть даже и переплатив! И что теперь? У нас рис купят дешевле, и нам же его продадут дороже?!
Караул!
— Это ещё не всё, — обрадовал нас секретарь. — Торговый дом Исиба принял у себя казённый стандарт мешка хё.
Это был удар ниже пояса. Мешки хё на складе не перевешивали, считая, что вес каждого соответствует определённому стандарту. Только стандарты у государства и у частной торговли были разными, отличаясь примерно на десятую часть. Если торговый дом принял казённый стандарт, моё жалование в тот же миг похудело на ту десятину, которую мне доплачивали за вредность.
— Надо сменить торговый дом, — предложил писец Шиничи.
— Торговый дом Ито сделал то же самое, — вздохнул Окада. — На наше счастье, торговый дом Суга пока держится старых цен и правил. Я отправил жалование на склады Суга. Считайте, на этот раз нам повезло, но я не уверен, что счастье будет долгим.
И он добавил, мрачней тучи:
— Готовьтесь затянуть пояса.
Тут в канцелярию и влетел посыльный. Ну как — влетел? Врезался в широкую спину архивариуса, отскочил, как мячик, в объятия дознавателя Куроды, вырвался, отдавил ногу писца Шиничи — и нашарил взглядом меня.