В коридоре стоял монах.
Перегородка, служившая стеной, была разрушена, а с веранды проникало достаточно света, чтобы я мог ясно видеть этого человека, не нуждаясь в свече, которую держал бедняга Таку. Монах был средних лет, не старше сорока, хрупкого телосложения. Голову он, похоже, сегодня брил с особой тщательностью, — отблески света играли на гладкой коже, создавая вокруг головы смешной трепещущий ореол.
Распашная рубаха со складчатым подолом: длинная, до колен. Скрученная жгутом «лоскутная» накидка переброшена через плечо. Поножи из плотной ткани, дешёвые сандалии из пеньк. На груди подвешен на лямках походный гонг. В левой руке — колотушка, в правой — дорожный посох с навершием из оленьего рога. Ничего примечательного, обычная одежда странника, хоть что-то и подсказывало мне, что гость вовсе не странник.
Такие одежды носили многие служители Будды, приписанные к здешним храмам, когда всего лишь выходили в город за подаянием или в будничных делах.
— Кто вы такой? — грубо спросил Хизэши. — Почему вы здесь?
Он возвысил голос:
— Я велел никому не входить!
Когда б не выпитое саке и пережитое потрясение, он говорил бы вежливей.
— Недостойный Цудзи, — монах поклонился, — просит прощения за вторжение. Я не знал, что вход воспрещён, и я пришёл на запах. Скажи мне кто из собравшихся во дворе, что почтенные господа не желают никого видеть…
— На запах? — удивился я.
Мочой и свечой, а также нашим тройным перегаром после обильной выпивки вряд ли пахло так сильно, чтобы это можно было учуять снаружи.
Монах указал посохом на хозяина дома:
— Здесь присутствует запах некоего духа, который я бы не назвал обычным. Я приписан к храму Тысячерукой Каннон, моё имя есть в храмовой книге. Поверьте, я знаю, что говорю. Этот человек одержим, его следует отвести в храм и молить милосердную Каннон, чтобы она изгнала духа.
Я шагнул ближе:
— Что за дух? Мстительный? Обуянный сильной страстью?!
Я тоже кое-что знал о духах.
— Это мне не известно, — ответил монах с печалью в голосе. — Я не настолько чувствителен. Это как тень во мраке: я отмечаю присутствие, но не в силах назвать по имени. Единственно, мне кажется, что цель духа — не зло, а забава. Больше я ничего не могу сказать, извините.
Забава, подумал я. Гримасы. Глаза навыкате.
«Гэра-гэра-варау!»
Пожалуй, городской управе настало время подыскивать себе нового курьера-делопроизводителя. Этот вряд ли сможет в ближайшее время доставлять важные бумаги в усадьбы знатных особ. А может быть, не сможет уже никогда.
— Со двора далековато, — вмешался Таро. До сих пор судебный секретарь молчал и никуда не лез. — Ну, как в харчевне: со двора чуешь, что варят похлёбку, а зайдёшь внутрь, встанешь у котла, и сразу ясно в подробностях: тут тебе и каменный окунь, и «символ любви[17]», и редька, и водорослей пучок!
Он встал рядом со мной:
— Принюхайтесь ещё разок, Цудзи-сан! Может, вблизи уловите что-нибудь важное! Чем ближе, тем дух сильнее, а?
— Увы, — монах едва сдержал улыбку, — с духами всё обстоит куда сложнее, чем с рыбной похлёбкой. Даже если я сяду рядом с этим горемыкой, я не скажу больше того, что уже сказал.
— Жаль, — вздохнул Таро.
И повернулся к нам:
— Ну что, ведём его в храм?
— Признаков ограбления не вижу, — по здравому размышлении откликнулся Хизэши. — Признаков вторжения — тоже. Готов последовать совету святого Цудзи!
— Признаков фуккацу не вижу, — подхватил я. — Одержимость? Это не по нашему ведомству. Готов сопроводить жертву неведомого духа в храм Каннон. Святой Цудзи, вы с нами?
— Разумеется, — монах качнул посохом. — Только я не святой.
— Преподобный? — предложил я компромисс.
— Как вам будет угодно, — сухо ответил монах.
Таро подмигнул ему:
— Святой, преподобный — кем бы ни был, а нюх хоть куда!
И повернулся к нам:
— Ну что, подхватили?
Таку не сопротивлялся, когда мы подняли его. Лишь опять выпучил глаза и высунул язык, когда Хизэши, забыв о моём печальном опыте, решил взять у него свечу. К счастью, Хизэши быстро отдёрнул руку, всем видом показывая, что не покушается на драгоценную вещь, и одержимый сразу успокоился. Пока мы вели его из спальни, он всё оглядывался через плечо на обломки фонаря, словно пытался что-то вспомнить, но в коридоре обернулся в последний раз — и всё, угомонился.
— Разойдитесь! — велел Хизэши толпе, запрудившей двор. — Дайте дорогу!
Нас провожали возгласами изумления. Сочувствие? Нет, такого я не слышал. Напротив, соседи в полный голос радовались, что теперь по ночам какое-то время будет тихо, а кое-кто даже предположил, что тихо, хвала Будде, теперь будет всегда.
17
Мидии. Створки мидий было непросто открыть, как непросто разорвать союз истинных влюбленных.