И меня бы вынесло, только не сегодня.
Нет, не сегодня. Я врос в пол, пустил корни. Стоял на месте. Даже не покачнулся. Боль в ушибленных рёбрах? Ерунда. Бывало и хуже.
Много хуже.
Ран будто на стену налетела. Каменную стену, — не решётчатую раму сёдзи[21], обтянутую бумагой. Вскрикнула, отпрянула; схватилась за левое запястье. Нет, не вывих, холодно отметил я. Ушиб или растяжение.
Жене больно? Да, конечно.
Спокойствие сковало меня обжигающим льдом. Дыхание выровнялось. Ран никогда не отступает. Ран сражается до конца. Какие могут быть сомнения? Я ждал повторной атаки; я так её ждал, что Ран, прежде чем напасть снова, задержалась на миг, взглянула мне в лицо — и попятилась.
Узнала? Конечно, узнала.
И не узнала в то же время. Кого она видела сейчас?
Не хочу об этом думать. Не хочу знать.
— Ты… я… он…
Никогда ещё с губ моей жены не срывался столь бессвязный лепет.
— …он обещал… сказал: оно оживёт!..
Я молчал. Ждал.
— Там же частицы душ! Следы хозяек! Моя мама, бабушка…
Вот на что ты её купил, дядюшка Кэндзиро.
— Это не твоя мать. Не твоя бабушка.
Слова падали камнями в пруд. Били кулаками в грудь, достигая Ран, заставляя её вздрагивать и отступать.
— Это — оружие.
— Ты…
— Его создали для убийства. Живое или мёртвое, оно несёт смерть!
— Я… я…
— Что он за это захотел? За оживление?
— Выстрел! Всего один выстрел!
— Ты спросила, в кого он станет стрелять?
— Что ты такое говоришь? Почему — в кого?! В мишень…
Ран задохнулась, прижала руки к груди. Ну да, она была уверена: Кэндзиро всего лишь мечтает подержать в руках фамильную реликвию и выстрелить из неё по мишени.
Куда же ещё?
Фонарь и лютня делали то, чего хотел от них старьёвщик. Делали сами, без его прямого участия. Ружьё тоже всё сделает само? Или Кэндзиро всё же придётся из него стрелять?
Не важно.
— Ожившие вещи подчиняются тому, кто их подтолкнул. Это будет его ружьё, не твоё. Забирай его — и идём домой.
— Поздно, — прохрипел Кэндзиро. — Дело сделано.
Пальцы его легко пробежались по шестигранному стволу. Так пальцы музыканта касаются отверстий флейты кагурабуэ[22]. Низко склонившись над столом, старьёвщик, усиливая странное сходство оружия с флейтой, дунул в ствол ружья.
— Хотели увидеть чудо? Смотрите!
Даже в мерцающем свете единственного фонаря было видно, что лицо Кэндзиро осунулось ещё больше, чем в последние дни. Скулы торчали, под глазами залегли чёрные тени, щёки испятнал багровый румянец. Свистящее дыхание вздымало впалую грудь. Казалось, рёбра вот-вот проткнут кожу и вылезут наружу.
На столе шевельнулось ружьё.
Хинава-дзю дрожало, как в лихорадке. Оно издавало тонкий омерзительный дребезг, от которого у меня заныли зубы. Ствол ворочался в ложе, крепёжные бамбуковые штифты ходили ходуном, готовы выскочить из отверстий. Выгнутая рукоять из красного дуба скребла по столешнице. Сам собой вспыхнул, зардевшись, кончик фитиля.
Не понимая, что делаю, я прикрыл собой Ран. Заряжено ли ружьё? А может, для живого хинава-дзю это больше не имеет значения?! Во что оно сейчас превратится? Какой облик примет? Что прикажет ему Кэндзиро?! Он не захочет, чтобы мы помешали ему отомстить…
Ружьё дёргалось и дребезжало всё отчаянней. Лишь латунный механизм, тускло блестевший в свете фонаря, оставался неподвижен. Странно, это была единственная действительно подвижная часть хинава-дзю.
Сердце? Если так, оно не желало биться.
Фитиль вспыхнул ярче — и погас, испустив тонкую струйку дыма.
Испустил дух?
Ружьё замерло на столе. Мёртвое. Неподвижное.
Старая вещь. Просто старая вещь.
— Нет-нет-нет! — забормотал Кэндзиро. — Этого не может быть!
Он сунулся к ружью, но в последний момент отдёрнул руку, не решаясь прикоснуться.
— Почему?! Я всё сделал пра-кха-кха!..
Его скрутил приступ надсадного кашля.
Я шагнул ближе, склонился над ружьём, вгляделся. На крышке латунного механизма была гравировка. Раньше я никогда не обращал на неё внимания, да Ран и не очень-то позволяла мне прикасаться к её сокровищу. Я склонился ниже — и разглядел символ, который сразу узнал.