Откуда в храме Дзодзё-дзи мог взяться ни[28]?!
Ноги сами понесли меня к стойке с плетями. Не донесли. Могучая лапища ухватила несчастного Торюмона Рэйдена за шиворот. Я едва удержался на ногах. Рванулся что есть силы — без толку. Крутнулся вокруг себя, срывая захват, — бесполезно…
— Успокойтесь, Рэйден-сан. Опасности нет.
Я узнал непривычно тихий голос инспектора Куросавы. В следующий миг меня отпустили.
— Господин инспектор?
— Сэки-сан? Вы в доме одни?
— Здесь только я и этот молодой драчун.
— Очень хорошо. К вам гость.
— Кто?
— Ждите, — ушёл инспектор от прямого ответа. — Я скоро вернусь.
И исчез так же бесшумно, как и появился.
Ждать пришлось недолго. На сей раз мы услышали шаги, скрип досок, и в дверь вошёл некто. Следом возникла уже знакомая фигура инспектора. Куросава аккуратно затворил за собой дверь — и лишь тогда из-под полы его плаща явился бумажный фонарь со свечой внутри, заставив ночные тени разбежаться и попрятаться по углам. Пожилой мужчина с щегольской причёской дзи-ин[29], принятой скорее у молодёжи, чем у людей его возраста, в шёлковом кимоно цвета запёкшейся крови, расшитом узором из бледных лилий, — он был мне незнаком, но мы с господином Сэки, не сговариваясь, бухнулись на колени и ткнулись лбами в пол.
Было ясно, кто перед нами, ещё до того, как над нашими головами прозвучало:
— Я Танидзаки Садао, первый министр.
И следом:
— Поднимитесь. В этом нет необходимости.
Мы повиновались. Инспектор, несмотря на тесноту, воцарившуюся в комнате, ловко подложил подушку, и первый министр уселся напротив нас. Оглядел наше пристанище, задержал взгляд на остатках пиршества — плошках, чашках, мисочках, кувшинчиках из-под саке.
Семь кувшинчиков. Нет, восемь.
Какой позор! Сейчас Танидзаки подумает, что мы с господином Сэки — бездельники и пьяницы! Приехали, понимаешь, в столицу двое провинциальных дознавателей, фаворитов сёгуна, — и что же? Да вот что — мисочки и кувшинчики!
Кажется, Сэки Осаму подумал о том же.
— Приносим глубочайшие извинения! — поспешил объявить он, желая опередить меня и не дать наговорить лишнего. — Заверяю, это больше не повторится…
Танидзаки не дал ему продолжить.
— Разумно, — улыбнулся он, щёлкнув от восторга пальцами. — Невиданная предусмотрительность! Выдающаяся мудрость! Теперь я понимаю, почему те два жалких пьяницы храпят в кустах, распугивая ночных птиц, а не следят за вами и домом. Вы споили их, замышляя побег? Или вы ждали гостей, которые предпочли бы остаться незамеченными?
Брови его поползли на лоб:
— Вы ждали меня?!
Мы сочли за лучшее молчать.
— Ладно, оставим, — продолжил Танидзаки, видя, что ответа не дождётся. — Тем более, что не пьяницы — причина моего визита. Я счёл, что для лучшего понимания ситуации вам следует знать суть моления, свидетелями которого вы стали.
И тут мой неугомонный язык в очередной раз проявил своеволие:
— Нижайше прошу простить мою дерзость, но нам известна суть моления.
Я во второй раз ткнулся лбом в пол, успев заметить испепеляющий взгляд, которым наградил меня господин Сэки. Обладай людские взоры силой молнии — я бы немедля сгорел дотла, очнувшись в теле старшего дознавателя.
— И в чём же, по-вашему, она заключается?
В голосе первого министра звучал интерес. Благожелательный? Я хотел в это верить.
— По велению великого сёгуна монахи просят будду Амиду отменить его закон. Вернуть старые порядки, вновь сделать убийства безнаказанными.
Не поднимая головы, я услышал, как Танидзаки смеётся.
— Я и раньше считал вас обоих людьми выдающимися. Теперь я убедился в этом окончательно. Поднимитесь, Рэйден-сан, я на вас не гневаюсь. И на вас, Сэки-сан, тоже. Напротив, я впечатлён.
Я с облегчением вернулся в прежнюю позу.
Нас не наказали. Напротив, нас похвалили. Сделали комплимент. Нами впечатлёны. Вывод прост: Танидзаки чего-то от нас хочет. Очень умён и очень предусмотрителен, говорил о первом министре святой Иссэн. Почему Танидзаки не скажет прямо? Не прикажет? Возможно, его желание не вполне соответствует его полномочиям, и он не может просто приказать?
Что же способно выйти за пределы полномочий первого министра?!
Я покосился на господина Сэки и пожалел, что не владею искусством моей жены — умением изъясняться без слов. Когда вернусь — если вернусь! — надо будет взять у Ран пару уроков.
— Да, я нисколько не гневаюсь, — повторил первый министр. — В отличие от сёгуна. Думаю, его «весенний ветер» хорошо известен и вам.