Танидзаки не хватило воздуха, чтобы продолжить. Едва слышно он выдавил: «Безумец!» — и закашлялся. Прочистив горло, первый министр продолжил более спокойным тоном:
— Я пытался убедить сёгуна, что наши самураи, сотню лет сражавшиеся плетями и палками, не готовы к настоящим битвам. Даже без пушек и ружей орды заморских варваров со стальными мечами и копьями легко одержат над нами победу. А их огнебойное оружие не оставляет нам никаких шансов. Но сёгун не желал меня слушать. Он — покоритель варваров, а его воины с лёгкостью восстановят боевое искусство предков! Победа будет за нами, враг будет разбит! В этом у него нет никаких сомнений.
Он обвёл взглядом комнату, словно увидел её впервые. Мне сделалось неуютно. Кажется, мы добрались до того, ради чего Танидзаки заявился в храм Дзодзё-дзи на ночь глядя.
— К сожалению, не в моих силах переубедить великого господина или помешать воплощению его планов. Мне остаётся лишь уповать на бесконечную милость будды Амиды. На то, что будда останется равнодушен к преступному молению. Но для вас, господа дознаватели, я кое-что сделать могу. Если неосторожно подсесть слишком близко к костру — можно получить ожоги, а то и сгореть заживо.
По нашим лицам читалось, что иносказание мы поняли правильно.
— Стремительное возвышение таит в себе большую опасность. Я наслышан о вас и не желаю вам зла. Поэтому я постарался удержать сёгуна от немедленного перевода вас в столицу и приближения к его взбалмошной особе. Со временем сёгун забыл о вас — и не вспоминал до недавнего момента. Уверен, вы уже знаете, что столичные дознаватели отказались выписывать грамоты о фуккацу в том виде, в каком желал сёгун. Вы также не спешите это делать, верно?
— При всей готовности служить великому сёгуну, — тон Сэки Осаму был однозначен, — мы не выпишем грамоту, если у нас есть сомнения в её законности.
— Следование законам и предписаниям — истинная добродетель. Но, боюсь, сёгун её не оценит, поскольку эта добродетель идёт вразрез с его желаниями. Вы между молотом и наковальней.
Я втянул голову в плечи.
— Трудный выбор, понимаю, — продолжил первый министр. — Но я предлагаю вам выход, третий путь. И пусть молот в гневе бьёт по наковальне — вас на ней уже не будет.
— Тот выход, который избрал глава столичной службы Карпа-и-Дракона, высокочтимый дзися-бугё[30] Нагаи Хидеки, более известный как святой Кэнсё?
Клянусь, я хотел сказать то же самое. Но господин Сэки успел первым.
— Вы всё видите насквозь, — Танидзаки сдержанно улыбнулся. — Лошади ждут вас у ворот, как и корабль в порту. На Кюсю у меня есть верные друзья, они вас приютят. Подорожные грамоты с поддельными именами тоже готовы.
В комнате воцарилась такая тишина, что начни муха чистить лапки — я бы услышал. А так я слышал лишь отчаянный грохот собственного сердца да могучее сопение господина Сэки. Похоже, старший дознаватель ухитрился простудиться.
Нас не торопили с ответом. Но и долго ждать первый министр не станет.
— Нижайше благодарим за великую милость! — старший дознаватель ткнулся лбом в пол, и я последовал его примеру. — Прошу простить мою дерзость, но с огромным сожалением я вынужден отказаться. Ещё раз прошу меня простить!
Признаться, я ждал подобного ответа. С риском для себя вывести из-под удара двух провинциальных дознавателей? Неслыханное благородство, невиданная смелость! Вот только цель, которую преследовал первый министр, была иной: лишить сёгуна возможности получить требуемую грамоту, чтобы продолжить моление. Более того, согласись мы на побег, мы попали бы в полную зависимость от первого министра. Хотим, не хотим, закон, не закон — с той минуты, как мы сели бы на лошадей, ждущих у ворот, мы вынуждены были бы исполнять любые приказания Танидзаки.
В том числе и такие, которые вели бы к государственной измене.
— Вы отказываетесь покинуть Эдо?! Но почему же?
— Мой долг — служба сёгуну! — возгласил господин Сэки, живое олицетворение верности долгу. — Я — гокэнин, прямой вассал великого господина, а он недвусмысленно требует нашего присутствия здесь. Упади небо на землю, я бы и то не ослушался!
— Ваш начальник, святой Кэнсё, избрал бегство, не видя в этом бесчестия. Почему бы вам не последовать его примеру?
— При всём уважении, святой Кэнсё — монах. Для монаха нет бесчестия в избранном пути, даже вопреки желаниям сёгуна. Я же, недостойный…
Сэки Осаму умолк, не закончив фразы.
— Вы хорошо подумали о последствиях? — лицо первого министра выражало плохо скрываемое неудовольствие. — Сёгун весьма раздражён вашим поведением. Вряд ли к завтрашнему утру его настроение улучшится. Скорее наоборот.
30
Дзися-бугё — «надзиратель за храмами и святилищами», 12-е место в иерархии двора сёгуна. Глава столичной службы Карпа-и-Дракона имел этот чин.