Некоторые из его вопросов были вдохновлены средневековым ответвлением мистицизма, который оказался удивительно плодотворным. Смещение Первичного Движителя с периферии Вселенной в физическое тело Солнца, символа Ведущего Божества, подготовило путь для концепции гравитационных сил, символа Духа Святого, который управляет планетами. То есть, чисто мистическое вдохновение было корнем, из которого была развита первая рациональная теория динамики Вселенной, основанная на светской троице законов Кеплера.
Столь же изумительным было изобилие кеплеровских ошибок – начиная со Вселенной, построенной вокруг пяти совершенных тел, и заканчивая Вселенной, управляемой музыкальными гармониями. Этот процесс, когда ошибки порождали правду, проиллюстрирован собственными комментариями Кеплера в Mysterium Cosmographicum. Комментарии содержатся в Примечаниях ко второму изданию, но которое я постоянно ссылаюсь, написаны они были спустя четверть века после первого издания. В полнейшем противоречии к заявлению автора, будто бы его книга была написана, словно бы ее продиктовал "небесный оракул", представляющая собой "очевидное Господнее творение", Примечания Кеплера подвергали осуждению ее ошибки с ядовитым сарказмом. Как мы помним, книга начинается "Очерком моего Принципиального Доказательства", ну а комментарии Кеплера начинаются восклицанием: "Горе мне, здесь я грубо ошибся". Девятая глава имеет дело со "сходствами" между пятью совершенными телами и отдельными планетами"; Примечания же отмахиваются от них как от "астрологической забавы". Глава 10 "Относительно происхождения привилегированных чисел" описывается в Примечаниях как "пустая болтовня"; Глава 11 "Касательно расположения правильных тел и Происхождения Зодиака" в Примечаниях квалифицируется как "несущественная, фальшивая и основанная на не имеющих законной силы предположениях". В главе 17-й, Кеплер так комментирует текст, говорящий об орбите Меркурия: "здесь не все правдиво", "умозаключения во всей главе ошибочные". Очень важная двенадцатая глава – "Относительно связей между движением и величиной орбиты", в которой предвещается Третий Закон, через четверть века считается неправильной, "поскольку я воспользовался неточными, двусмысленными словами вместо арифметических методик". Двадцать первая глава, в которой обсуждаются несоответствия между теорией и наблюдениями, в Примечаниях атакуется даже бесчестным образом, например: "Данный вопрос излишен… Раз здесь никаких несоответствий нет, зачем мне изобретать какое-то?"
Но вот Примечания к этой главе содержат две ремарки совершенно в ином ключе:
Если мои фальшивые данные оказались близки к фактическим, это случилось совершенно случайно… Эти комментарии не достойны того, чтобы их печатали. Тем не менее, они доставляют мне удовольствие не забывать, сколько много окольных путей пришлось мне пройти, вдоль скольких стен пришлось мне бродить во тьме в своем невежестве, пока не нашел я дверь, которая позволила пролить мне свет на истину… И таким вот образом пришла ко мне права в мечтах.
К тому времени, когда он завершил Примечания ко второму изданию (объем которых чуть ли не равняется объему оригинала) старик Кеплер разгромил практически каждый момент в книжке Кеплера юного – за исключением имеющей для него субъективную ценность начальной точки для своего длительного путешествия – видения, которое, пускай и остающегося ошибочным в каждой детали, было "мечтой об истине", "вдохновенной дружелюбным Богом". Зато книга содержала в себе мечтания, или зародыши, о большинстве из его последующих открытий, в форме полупродуктов ошибочной центральной идеи. Но в последующие годы, как показывают нам Примечания, эта idée fixe была в интеллектуальном плане нейтрализована столькими оценками и оговорками, что уже не могла повредить работе его ума; в то время как его иррациональная вера в базовую истину осталась, в эмоциональном плане, мотивирующей силой за всеми этими достижениями. Обуздание избыточных психических энергий, порожденных иррациональной навязчивой идеей, до рационального поиска, являлось, похоже, еще одним секретом гения – по крайней мере, гения определенного типа. Этим можно объяснить искаженное видение собственных достижений, столь часто появляющееся среди них. Так, например, в своих Примечаниях к "Мистерии" Кеплер с гордостью заявляет о каких-то мелких открытиях в своих последующих работах, зато нет ни единого упоминания о первом и втором из его бессмертных Законов, которые каждый школьник связывает с его именем. Примечания, в основном, занимаются планетарными орбитами, но сам факт, что они являются эллипсами (Первый Закон Кеплера) нигде не упоминается; это так же, как если бы Эйнштейн в старости обсуждал свою работу, ни разу не упомянув относительность. Кеплер постановил для себя доказать, что Солнечная Система выстроена словно совершенный кристалл вокруг пяти божественных тел, и открыл, к собственной досаде, что в этом мире доминируют неравномерные и ничем не выделяющиеся кривые; отсюда и его подсознательное табу на употребление слова "эллипс", его слепота к собственному величайшему достижению, но и его же привязанность к тени idée fixe[209]. Кеплер был слишком разумен, чтобы игнорировать реальность, и в то же время – слишком безумен, чтобы ее ценить.
209
Любопытно отметить, что никто из серьезных авторов, пишущих о Кеплере, похоже, так и не заметил постоянного пропуска слова "эллипс"; возможно, это потому, что историки науки с ужасом отшатываются от иррациональных поступков собственных героев; точно так же, как сам Кеплер с ужасом отшатывался от кажущейся иррациональности эллиптичности орбит, которую он сам же и открыл. – Прим. Автора.