И поскольку, по причине ее постоянно болезненного состояния, она страдала провалами памяти, я доводил ее до ярости вечными напоминаниями и наставлениями, напоминаниями о том, что сама она не способна прожить. Частенько я был даже более беспомощен, чем она, тем не менее, настаивал на ссорах. Короче, она обладала злой натурой, и все свои желания выражала злым голосом; а это заставляло меня ее провоцировать, я сожалел об этом потом, потому что мои исследования иногда заставляли меня чего-нибудь сделать не подумав; но я учился, учился быть с нею терпеливым. Когда же я видел, что она принимает мои слова близко к сердцу, я бы, скорее, укусил сам себя за палец, чем позволил бы оскорблять ее дальше…"
Ее алчность заставляла ее забывать о собственной внешности, зато она все была исключительно щедрой к собственным детям, поскольку была женщиной, "полностью плененной материнской любовью"; зато своему мужу "много любви она не доставила". Она брюзжала не только не только на мужа, но и на служанок, так что те очень быстро сменяли место службы. Когда муж работал, она могла перебить его мысли, чтобы обсудить какие-то мелкие домашние проблемы. "я мог и не сдержаться, когда она отказывалась понимать и донимала меня вопросами, но никогда я не называл ее дурой, хотя ей давно было понятно, что я считаю ее глупой, и что она принимала очень близко к сердцу". Мало чего можно добавить к этому портрету неувядающей Ксантиппы[211].
Через девять месяцев после свадьбы родился их первый ребенок, мальчик, чьи гениталии были настолько деформированы, что "напоминали видом вареную черепаху в ее панцире" – что, как объясняет сам Кеплер, было результатом того, что черепаха была любимым блюдом супруги. Через два месяца ребенок скончался от церебрального менингита; следующий их совместный ребенок, девочка, умерла через месяц от той же самой болезни. Фрау Барбара родила Кеплеру еще троих детей, из которых выжили один мальчику и одна девочка.
В общем их супружество продлилось четырнадцать лет; Барбара скончалась в возрасте тридцати семи лет, потеряв рассудок. Свадебный гороскоп указывал на coelo calamitoso, а в предсказании несчастий кеплеровские гороскопы практически никогда не ошибались.
3. Разминка
Когда, весной 1597 года, Mysterium наконец-то вышла из печати, гордый юный автор разослал ее копии всем ведущим ученым, которых только мог вспомнить, включая Галилея и Тихо Браге[212]. Тогда еще не существовало никаких научных журналов, равно как и никаких, счастливое было время, книжных обозревателей; с другой стороны, существовал интенсивный обмен письмами среди ученых, и буйно цвели международные академические слухи. Благодаря всему этому, книжка неизвестного молодого человека вызвала определенное шевеление, хотя и не землетрясение, которого ожидал автор, но, все же, достаточно значимое, если мы учтем, что среднее количество научных (и псевдонаучных) книг, напечатанных в Германии в течение одного года, значительно превышало тысячу названий.
Только вот ответ на публикацию удивить не мог. Астрономия, с Птолемея до Кеплера, всегда была чисто описательной географией небес. Ее задача заключалась в том, чтобы предоставлять карты неподвижных звезд, графики движения Солнца, Луны и планет, равно как и таких особенных событий как затмения, оппозиции, конъюнкции, солнцестояния, равноденствия и тому подобное. Физические причины их движений, стоящие за ними природные силы астрономов никак не заботили. В случае необходимости к существующей машинерии из колесиков прибавлялось несколько эпициклов – что никого особо не заботило, поскольку они и так были фиктивными, и никто не верил в их физическую реальность. Вся иерархия херувимов и серафимов, которые, якобы, поддерживали вращение всех этих колес, начиная с конца Средних Веков, рассматривалась как еще одна мягкая, поэтичная выдумка. Таким образом, физика небес сделалась абсолютной "табулой раса". В небесах существовали события, но не было причин; движения, но не движущие силы. Задача астрономов заключалась в том, чтобы наблюдать, описывать и предсказывать, но не выискивать причины – "не было их задачей знать "зачем". Физика Аристотеля, которая привела к тому, что нельзя было и подумать о каком-либо рациональном и неофициальном подходе к небесным явлениям, сейчас находилась в изгнании, но она оставила после себя пустоту. В ушах все еще звенело от утраченной песни движущих звездами ангелов, но в остальном воцарилась тишина. И вот в этой потенциально плодородной тишине еще несформированный, робкий голосок юного теолога-ставшего-астрономом был немедленно услышан.
211
Исключительно для справки: Ксантиппа, жена Сократа, ставшая символом сварливой жены – Прим.перевод.
212
В тексте "Лунатиков" автор все время именует великого датского астронома Tycho de Brage; действительно, Тюге Браге, более известный под латинизированным именем Тихо, происходил из древнего датского рода, известного с начала XV века, но в современной литературе его дворянство как-то не отмечается. Потому мы тоже будем называть его более привычно: Тихо Браге – Прим.перевод.