Когда Кеплер не наблюдал за сражениями, он в своей беспокойной мастерской занимался своей старинной терапией, написанием работы по хронологии.
Но вот 30 июня крестьянам удалось поджечь какой-то городской квартал. Огонь уничтожил семьдесят домов, а среди них – и типографию. Все листы, которые были до сих пор напечатаны, сгорели; но тут вновь вмешались ангелы, так что рукопись Кеплера осталась целой. Это дало ему повод для одного из своих милых заявлений: "Это просто судьба, которая все время вызывает задержки. Все время случаются новые и новые обстоятельства, в которых я никак не виноват".
Вообще-то говоря, Кеплер даже не был слишком опечален уничтожением печатного пресса, поскольку Линц надоел ему хуже пареной репы, и он только ждал повода, чтобы уехать куда угодно. Кеплер знал хорошую типографию в Ульме, в верхнем течении Дуная, принадлежавшем Швабии, и этот город находился менее чем в пятидесяти милях от Тюбингена – того магнитного полюса, который не терял своего притяжения для него. Когда осада была снята, и после получения согласия от императора, Кеплер уже мог, после четырнадцати долгих лет, покинуть Линц, который ему никогда не нравился, и который никогда не полюбил и его самого.
Но тут оказалось, что типография в Ульме обернулась разочарованием. С самого начала пошли какие-то разногласия, а потом дошло до угроз судебными исками. В один момент Кеплер даже покинул Ульм с неожиданной надеждой найти лучшего печатника – естественно, в Тюбингене. Путешествовал он пешком, поскольку вновь проявились чирьи на седалище, в связи с чем поездка на лошади была бы слишком болезненной. А на дворе стоял февраль, а Кеплеру уже исполнилось пятьдесят шесть лет. Пройдя пятнадцать миль и добравшись до деревни Блаубёйрен, он повернул назад, а потом и вообще помирился с печатником (кстати, звали его Йонас Саур, что означает "кислый").
Спустя семь месяцев, в сентябре 1627 года, работа наконец-то была завершена. И тут как раз подоспела книжная выставка на Франкфуртской Ярмарке. Кеплер, который закупил бумагу, отливал какую-то часть шрифта, действовал в качестве старшего рабочего в типографии и вообще за все платил, теперь лично отправился во Франкфурт с частью первого тиража в тысячу экземпляров, чтобы устроить там их продажу. По-настоящему, и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Последней из казней египетских, с которой пришлось смериться Кеплеру, были наследники Тихо, вновь появившиеся на сцене. Юнкер Тенгнагел умер пятью годами ранее, но Георг де Браге, неудачный потомок великого датчанина, продолжал вести партизанские действия против Кеплера в течение всего этого времени. Он ничего не понимал в содержании книги, зато он был против того, что предисловие Кеплера занимало больше места, чем его собственное, равно как и против замечания Кеплера о том, что он улучшил наблюдения Браге, поскольку он считал это оскорблением чести отца. Поскольку работа не могла быть напечатана без согласия наследников, первые два листа, содержащие посвящения и предисловия, пришлось перепечатывать дважды; так что в результате, среди сохранившихся копий существуют три различные версии "Таблиц".
Более, чем на сотню лет Tabulae Rudolphinae оставались незаменимым инструментом для изучения неба – как планет, так и неподвижных звезд. Большая часть книги состоит из таблиц и правил для предугадывания положений планет, а так же созданного Тихо каталога для 777 месторасположений звезд, но Кеплер это число увеличил до 1005. Кроме того, здесь же имеются таблицы преломлений и логарифмы[289], впервые представленные для использования астрономами; а так же перечень городов мира, чьи долготы соотнесены к Гринвичу Тихо Браге – меридиану Ураниборга на острове Вэн.
На фронтисписе, разработанном рукой Кеплера, представлен древнегреческий храм, под колоннами которого в живом диспуте участвуют пять астрономов: древний вавилонянин, Гиппарх, Птолемей, каноник Коппернигк и Тихо де Браге. В стене в основании храма, под ногами пяти бессмертных, имеется маленькая ниша, в которой Кеплер согнулся над грубо отесанным столом, печально глядя на читателя, похожий на одного из семи гномов, у которых жила Белоснежка. Скатерть перед ним покрыта цифрами, которые он пишет большим птичьим пером, указывая на факт, что у него нет денег на покупку бумаги. Над вершиной куполообразной крыши парит Имперский Орел, роняющий золотые дукаты из клюва. Пара этих дукатов приземлилась на скатерке Кеплера, еще пара готова упасть – полный надежд намек.
2. Натяжение лопнуло
Последние три года жизни Кеплера несут на себе навязчивое напоминание легенды о Вечном Жиде. Quis locus eligendus, vastatus an vastandus? – Какое место следует мне выбрать: то, которое уже разрушено, или же то, которое собирается быть разрушенным? Кеплер оставил Линц навсегда, и теперь постоянного дома у него не было. Ульм был всего лишь временной остановкой на время печати книги. Остановился Кеплер в доме приятеля, который отдал тот ему в полное распоряжение, и хотя в доме даже была проведена перестройка, чтобы разместить все семейство он с собой туда не забрал. По пути вверх по Дунаю из Линца, река начала замерзать, так что ему пришлось ехать дальше на повозке, а Сусанну с детьми он оставил на полпути, в Регенсбурге. Во всяком случае, именно такое объяснение он дает в письме своему корреспонденту; но в Ульме он оставался почти десять месяцев, но за женой с детьми не послал.
289
Кеплер познакомился с логарифмами Напьера в 1617 году: "На сцену вышел шотландский барон (имя его я позабыл), который придумал замечательную штуку, заменив все умножения и деления сложением и вычитанием. (…)" Поскольку сам Напьер поначалу не объяснил принципа действия логарифмов, весь процесс выглядел словно черная магия, в связи с чем был принят скептически. Старый Маэстлин заметил: "Профессору математики не следовало бы демонстрировать детскую радость только лишь из-за того, что вычисления сделались легче". – Прим. Автора.