И вновь подумал я, о чем Природа заявила
О той эпохе, где не будет перемен,
Лишь твердая устойчивость вещей, уснувших навсегда
Под вечности столпами -
И это переменам супротив[46].
Похоже, эта "фобия к изменениям", главным образом и несет ответственность за отталкивающие аспекты учения Платона. Пифагорейский синтез религии и науки, мистического и эмпирического подходов теперь забыт. Мистицизм пифагорейцев ведет к стерильным крайностям, в то время как эмпирическая наука высмеивается и лишается духовного начала. Физика отделяется от математики и переводится в департамент теологии. Пифагорейское Братство трансформируется в Проводников по тоталитарной Утопии; учение о переселение душ по пути к Богу сводится с бабушкиным сказкам или же к поучительной лжи будто бы трусы будут наказаны тем, что перевоплотятся в женщин; орфический аскетизм сводится к ненависти к человеческому телу и презрению к чувствам. Истинное знание теперь не может быть получено путем изучения природы, поскольку "если мы желаем обрести истинное знание о чем-либо, мы обязаны отбросить и забыть телесное… А вместе с телом душа не способна постичь истинное знание" (Платон, из диалога "Фаэдо").
Все вышесказанное вовсе не является выражением смирения – это не повиновение мистического искателя Бога но и не робость разума, признающего собственные пределы; это наполовину перепуганная, наполовину наглая философия гения обреченной аристократии и обанкротившейся цивилизации. В том случае, когда реальность делается невыносимой, разум должен покинуть эту реальность и создать себе мир искусственного совершенства. Платоновский мир чистых Идей и Форм, который единственный следует рассматривать реальным, в то время как мир природы, который мы воспринимаем чувствами – это всего лишь дешевая копия с распродажи, представляет собой улет в заблуждение. Интуитивная истина, выраженная в аллегории Пещеры, доводится до абсурда путем сверхконкретизации – как будто бы автор выражения "мир этот – юдоль слез" должен был бы и вправду исследовать распределение слезинок в указанной юдоли.
Еще раз следует напомнить, что в сюрреалистической космогонии "Тимея"[47] невозможно провести черту между философией и поэтикой, между метафорическими и фактическими заявлениями; и что длинные пассажи из "Парменида" практически разрушают доктрину, будто бы наш мир – это копия небесных моделей. Но если некоторые из моих предыдущих высказываний звучат словно суровая и односторонняя оценка того, что Платон имел в виду, по существу это то – что он заставил думать долгий ряд последующих поколений – отброшенная им односторонняя тень. Мы еще увидим, что второе пришествие платоновских идей, в пятнадцатом веке, высветило совершенно иную сторону Платона, и отбросило его тень совсем в другом направлении. Но этот поворот в мыслях случится еще не скоро.
2. Восхождение догмы о движении по окружности
Теперь же я должен обратиться к вкладу Платона в астрономию – который, если учитывать предыдущие достижения, равняется нулю; скорее всего, сам он мало чего в астрономии понимал и, по-видимому, астрономия была ему скучна. Несколько отрывков, где он вроде бы касается проблемы, настолько запутаны и двусмысленны или же внутренне противоречивы, что все попытки исследователей пояснить их смысл оказались пустыми[48].
Тем не менее, в процессе метафизических и априорных рассуждений, Платон пришел к некоторым общим выводам, касающимся формы и движения Вселенной. Эти заключения, играющие первостепенную роль для всего последующего, заключались в том, что формой мира должна быть идеальная сфера, и что все движения должны осуществляться по совершенным окружностям при постоянной скорости.
Очертания же он сообщил Вселенной такие, какие были бы для нее пристойны и ей сродны… Итак, он путем вращения округлил космос до состояния сферы, поверхность которой повсюду равно отстоит от центра, то есть сообщил Вселенной очертания, из всех очертаний наиболее совершенные и подобные самим себе, а подобное он нашел в мириады раз более прекрасным, чем неподобное. Всю поверхность сферы он вывел совершенно ровной, и притом по различным соображениям. Так, космос не имел никакой потребности ни в глазах, ни в слухе, ибо вне его не осталось ничего такого, что можно было бы видеть или слышать. Далее, его не окружал воздух, который надо было бы вдыхать… Ибо такому телу из семи родов движения он уделил соответствующий род, а именно тот, который ближе всего к уму и разумению. Поэтому он заставил его единообразно вращаться в одном и том же месте, в самом себе, совершая круг за кругом, а остальные шесть родов движения были устранены, чтобы не сбивать первое. Поскольку же для такого круговращения не требовалось ног, он породил [это существо] без голеней и без стоп… тело [космоса] было сотворено гладким, повсюду равномерным, одинаково распространенным во все стороны от центра, целостным, совершенным и составленным из совершенных тел[49].
48
Бесчисленные споры велись относительно одного слова, ειλομενην или ιλλομενην в фразе из "Тимея", 40B, в которой говорится, в переводе Дрейера : "Но землю, нашу кормилицу,
49
Платон. Тимей. Переводчик не установлен (http://webreading.ru/sci_/sci_history/platon-timey.html) – Прим.перевод.