Соответственным образом, теперь задачей математиков было спроектировать систему, которая бы свела до минимума кажущиеся неправильности в движениях планет, сведя их к регулярным движениям по совершенным и правильным окружностям. Эта задача занимала их на протяжении последующих двух тысяч лет. Своим поэтичным и невинным требованием Платон наложил на астрономию проклятие, эффекты которого чувствовались вплоть до начала семнадцатого столетия, когда Кеплер доказал, что планеты движутся по эллиптическим, а не круговым орбитам. Возможно, в истории мысли нет иного примера подобной навязчивой, упорной устойчивости ошибочного мнения – движения по окружности – которое пронизывало астрономию в течение двух тысячелетий.
Опять же, Платон всего лишь подбросил, использовав полу-аллегорический язык, предложение, которое вполне увязывалось с пифагорейской традицией; это Аристотель способствовал превращению идеи движения по окружности в астрономическую догму.
3. Боязнь перемен
В мире Платона границы между метафорой и фактом весьма расплывчаты; как только пришел Аристотель, вся неоднозначность исчезла. С педантичной тщательностью видение подверглось вскрытию, его поэтическая ткань была сохранена in vitro, его летучий дух подвержен конденсации и замораживанию. Результатом стала аристотелевская модель Вселенной.
Ионические мудрецы предпочитали видеть мировую раковину открытой, пифагорейцы запустили Землю-шар в плавание по ней, атомисты растворили границы раковины в бесконечности. Аристотель захлопнул крышку со стуком, Землю вновь сунул в центр мироздания и лишил ее движения.
Здесь поначалу я должен описать модель в самых общих чертах, чтобы потом заполнить ее мелкими подроб-ностями.
Неподвижная Земля окружена, как и в более ранних космологиях, девятью концентрическими, прозрачными сферами, окружающими одна другую словно луковая шелуха (см. Рис. А на стр. 14). Самая внутренняя шкурка – это сфера Луны; две внешние – это сфера неподвижных звезд, за которой находится сфера Первичного Движителя, который и заставляет весь механизм крутиться, то есть Бога.
Бог Аристотеля больше не управляет миром изнутри, теперь он снаружи. Конец пифагорейскому центральному огню, очагу Зевса в качестве божественного источника космической энергии; конец и платоновской мистической концепции anima mundi[50], вселенной как живого животного, обладающего божественной душой. Бог Аристотеля, Недвижимый Движитель, который придал вращение миру, находясь за его пределами, это Бог абстрактной теологии. Гетевское «Was wär' ein Gott der nur von aussen stiesse» ("Чтобы Бог толкал только снаружи") направлено напрямую на него. Перенос божьего дома из центра на периферию автоматически трансформирует центральную область, занимаемую Землей и Луной, в место, крайне отдаленное от Него, превращая ее в наиболее скромную и самую незаметную во всей Вселенной. Пространство, заключенное в сферу Луны и включающее в себя Землю" – "подлунный мир" – теперь окончательно уже не рассматривается в качестве Вселенной. К этому миру, к одной только этой области применяются ужасы Перемены, всеобщей изменчивости. А вот за пределами лунной сферы небеса остаются вечными и неизменными.
Это расщепление вселенной на два региона: один опущенный, а другой возвышенный, один – подверженный изменениям, а другой – нет, должно было стать еще одной базовой доктриной средневековой философии и космологии. Посредством этой идеи в перепуганный мир была привнесена идея спокойной, космической уверенности, утверждая существенную стабильность и постоянство вселенной, но при этом идея не заходит настолько далеко, чтобы притворяться, будто бы все перемены – это всего лишь иллюзия, она не отрицает реальности роста и упадка, творения и уничтожения. Эта идея не была попыткой примирить временное и вечное, она лишь противопоставила эти два понятия, но при этом их можно было охватить одним взглядом, что само по себе уже приносило успокоение.
50