Яйцеобразная орбита Меркурия согласно Птолемею: Е = Земля, М = Меркурий
На представленном выше рисунке ступица Колеса Обозрения движется по часовой стрелке по малой окружности, от "А" до "В"; точка на ободе, к которой подвешена кабина, движется против часовой стрелки по яйцеобразной кривой от "а" к "b"; сама же кабина вращается вокруг результирующего эпицикла. Но этого еще недостаточно; в случае некоторых непокорных планет было установлено, что к первой кабине нужно подвесить другую кабину, которая движется по другому радиусу и с другой скоростью; а потом еще и третью, четвертую и пятую, пока пассажир в окончательной кабине не станет описывать траекторию, более или менее совпадающую с той, которую он должен был описывать.
С течением времени система Птолемея была усовершенствована, семь пассажиров: Солнце, Луна и пять планет нуждались в механизме, состоящем не менее, чем из тридцати пяти колес, чтобы перемещаться по небу; самое внешнее колесо, несшее на себе неподвижные звезды, доводило число колес до ровных сорока. Данная система была единственной, признаваемой академической наукой в дни Милтона – и он же представил ее карикатуру в знаменитом пассаже из "Потерянного Рая":
Любителям догадок, может быть,
Над ними Посмеяться возжелав,
Над жалким суемудрием мужей
Учёных, над бесплодною тщетой
Их мнений будущих, когда они
Исчислят звезды, создавать начнут
Модели умозрительных небес
И множество придумывать систем,
Одну другой сменяя, им стремясь
Правдоподобность мнимую придать,
Согласовав с движением светил;
Сплетеньем концентрических кругов
И эксцентрических — расчертят сферу
И, циклов, эпициклов навертев,
Орбиты уместят внутри орбит.[58]
Альфонс Х Кастильский, называемый Мудрым, который был набожным человеком и большим покровителем астрономии, поставил вопрос ребром. Когда его посвятили в систему Птолемея, он вздохнул: "Если бы Всемогущий Господь проконсультировался со мной перед тем, как приступить к Творению, я бы порекомендовал ему что-нибудь более простое".
3. Парадокс
Во Вселенной Птолемея имеется нечто ужасно неприятное; это работа педанта, обладающего массой терпения и ничтожной изобретательностью, упрямо укладывающего "орбиту в орбиту". Все основные идеи эпициклической вселенной – вместе с геометрическим инструментарием для нее - были отточены его предшественником, Гиппархом; но сам Гиппарх применил их только лишь для конструирования орбит Солнца и Луны. Птолемей завершил незаконченную работу, не внося в нее какой-либо идеи, имеющей крупное теоретическое значение[59].
Гиппарх процветал приблизительно в 125 г. до н.э., чуть больше сотни лет после Аристарха; Птолемей же процветал приблизительно в 150 г. н.э., приблизительно через три столетия после Гиппарха. В течение этого отрезка времени, практически равного длительности Героической Эры, никакого прогресса сделано почти что и не было. Вехи ветшали, вскоре они совершенно исчезнут в пустыне; Птолемей был последним великим астрономом Александрийской Школы. Он поднял путеводную нить, оставшуюся после Гиппарха, и завершил картину, зациклив петлю в петле. Это был монументальный, но и угнетающий гобелен, продукт усталой философии и декадентской науки. И ничего не пришло, чтобы заменить его, в течение чуть ли не полутора тысяч лет. "Альмагест"[60] оставался Библией астрономии вплоть до начала семнадцатого века.
Чтобы оценить этот исключительный феномен с правильной перспективы, необходимо не только остерегаться мудрости задним числом, но и противоположного отношения, своеобразной доброжелательной снисходительности, которая рассматривает забавы и безумства Науки в прошлом в качестве неизбежных последствий невежества или суеверий: "просто наши предки не могли знать лучше". Вся штука, которую я пытаюсь сейчас доказать, заключается в том, что они таки знали лучше; а вот для того, чтобы пояснить исключительный тупик, в который космология завела себя сама, нам необходимо поискать более конкретные причины.
59
Возможно, имеет значение то, что Птолемей, единственный среди знаменитых астрономов, был еще и знаменитым картографом. Повторное открытие его "Географии", которая была переведена на латынь в 1410 году, что стало краеугольным камнем для начала научной географии в Европе. Коперник и Кеплер, которым тоже было доверено чертить карты, считали это занятие утомительным, стараясь уклониться от него. Даже Гиппарх и Тихо (Браге) крупнейшие картографы звездного неба, избегали земной географии. Но именно Гиппарх изложил
60
От