Лунатики

Весьма часто предлагалось объяснение опасения религиозных преследований. Но все доказательства, приводимые в защиту такой точки зрения, сводятся к единственному, многозначному замечанию одного из персонажей "О лике на диске Луны". Этот персонаж, Луций, как бы обвиняется в том, что он "перевернул вселенную вверх ногами", притворившись, будто бы Луна состоит из твердого вещества, типа земного; после чего ему предложено пояснить свою точку зрения более обширно:

Луций улыбнулся и сказал: "Хорошо; но только не нужно выдвигать против меня обвинения в безбожии, такие, как по словам Клеонта, были выдвинуты греками против Аристарха Самосского за перемещение Очага Вселенной, поскольку он пытался пояснить явление предположением, будто бы небеса неподвижны, в то время как Земля кружит по наклонной орбите да еще и вращается притом вокруг собственной оси".

Тем не менее, обвинение так никогда и не было предъявлено, ни Аристарху, которого очень уважали, ни Гераклиду либо любому иному приверженцу движения Земли; никто из них не подвергался преследованиям или обвинениям. Если Клеант и вправду пытался обвинить кого-либо по причине "перемещения Очага Вселенной", то первым в бесчестии следовало бы обвинять глубокочтимого Аристотеля; Аристарх всего лишь перенес Очаг из пространства внутрь Земли, в то время как Аристотель удалил Очаг на самую периферию мира, лишив Землю божественного присутствия и сделав ее самым нижайшим местом во вселенной. На самом же деле, "Очаг Вселенной" был не более чем поэтической аллюзией к пифагорейскому Центральному Огню, и было бы нелепо рассматривать его в качестве религиозной догмы. Сам Клеант бвл мистически настроен, вероятнее всего – это кислый философ-стоик, который написал гимн Зевсу и презирал науку. Его отношение к Аристарху, ученому и уроженцу Самоса до мозга костей, уроженцу острова, с которого ничего хорошего не могло прийти, явно было таким, что "парень заслуживает того, чтобы его повесили". Помимо этой крохи академических сплетен у Плутарха, никаких упоминаний о каких-либо других источниках религиозной нетерпимости к науке в Эллинистическую Эпоху больше не встречается[65].

4. Знание и Незнание

Таким образом, ни невежество, ни угрозы придуманной александрийской инквизиции не могут послужить нам, чтобы объяснить, почему греческие астрономы, открыв гелиоцентрическую систему, повернулись затем к ней спиной[66]. Тут следует заявить, что полностью они от нее не отказались; как указывают цитируемые выше пассажи из Цицерона и Плутарха до Макробия, они знали, что Солнце управляет движением планет, и в то же самое время закрывали глаза на этот факт. Но, возможно, сама иррациональность предлагает подсказку для решения, отрывая нас от привычки рассмотрения истории науки в чисто рациональных понятиях. Почему мы позволяем, чтобы художники, завоеватели и государственные мужи направлялись иррациональными мотивами, а героям науки – запрещаем? Астрономы после Аристотеля отрицали управление планет Солнцем и в то же самое время соглашались на это; в то время, как сознательное рассуждение такой парадокс отрицает, в природе бессознательного лежит то, что оно может одновременно и разрешать, и запрещать, говорить и "да", и "нет", отвечая на один и тот же вопрос; знать и в то же самое время не знать. Греческая наука эпохи упадка столкнулась с неразрешимым конфликтом, результатом чего стало расщепление разума; и эта вот "контролируемая шизофрения" продолжалась в течение Темных и Средних Веков до тех пор, пока она чуть ли не была принята в качестве нормального состояния человека. И она поддерживалась не угрозами извне, но чем-то вроде цензура, внедренного прямиком в разум, а уж он хранил все эти сведения в отсеках, между которыми была запрещена какая-либо коммуникация.

Главная забота заключалась теперь в том, чтобы "сохранить явление". Первоначальный смысл этой зловещей фразы заключался в том, что теория обязана справедливо оценивать наблюдаемые явления или "феномен", говоря проще, теория должна согласовываться с фактами. Но постепенно фраза начала означать нечто совершенно другое. Астроном "сохранял" явление, если ему удавалось придумать гипотезу, которая решала проблему нерегулярного движения планет по орбитам неправильной формы, превращая их в правильные движения по орбитам-окружностям – независимо от того, была эта гипотеза верной или нет, то есть, была она физически возможной или нет. После Аристотеля астрономия превратилась в абстрактную небесную геометрию, оторванную от физической реальности. Главной ее задачей становится объяснение скандальных некруговых перемещений в небесах. Она служит практическим целям в качестве метода расчета таблиц движений Солнца, Луны и планет; но по вопросу реальной природы Вселенной астрономии сказать нечего.

65

Ионических философов подозревали в атеизме, что принесло астрономии несколько дурную репутацию, но это было за много веков до рассматриваемых событий; но даже и теперь никто не собирался делать им ничего дурного. В "Жизнеописании Никия", греческого военачальника VI века, Плутарх сообщает, что он боялся затмений, что люди были в одинаковой степени суеверны, и что "в те дни никто терпеть не мог натуральных философов или же тех, кто "болтунов о вещах в небесах", как их называли. Их обвиняли в том, что они ничего не объясняли божественным вмешательством, заменяя его иррациональными причинами, слепыми силами и влиянием необходимости. Потому-то Протагора изгнали, Анаксагора посадили в тюрьму, и Периклу пришлось приложить все силы, чтобы вытащить его оттуда; а Сократа, хотя сам он ни словечка не сказал по данной проблеме, приговорили к смерти только за то, что он был философом. Только лишь значительно позднее, по причине незапятнанной репутации Платона, с занятий астрономией был снят запрет, и доступ к астрономии был дан для всех. Так произошло по причине уважения к той жизни, которую он вел, и потому что он заставил законы природы подчиниться авторитету божественных принципов"

(цитируется по указанному сочинению Фаррингтона, стр. 98)

Теперь уже ни Сократ, ни Протагор не имели ничего общего с астрономией, и единственный случай преследований в течение всей античной эпохи, это заключение Анаксагора в тюрьму, которое случилось в VI в.до н.э., хотя, согласно сообщению другого источника, ему было лишь предъявлено обвинение, и его на время подвергли изгнанию; умер он в семьдесят два года.

В свете вышесказанного, вряд ли можно согласиться с комментарием Духема:

"Препятствия, посредством которых в XVII веке протестантская, а затем и католическая церковь мешает прогрессу коперниканской доктрины, могут лишь в слабой степени передать нам идею обвинений в безбожии, предъявляемых, в языческой древности, смертным, которые осмелились потрясти извечную недвижность Очага Божественности (sic)и свести эти неподкупные и божественные создания, звезды, на тот же уровень, что и Землю – скромное владение рождений и распада". (указанное сочинение, I, стр. 425)

Единственной поддержкой данному заявлению является вновь анекдотическое замечание Плутарха относительно Клеанта. Здесь следует заметить, что в версии Духема метафизика Аристотеля рассматривается, как если бы она была языческим эквивалентом христианских догматов; и в то же самое время Аристотель сам становится еретиком, ведь он приложил руки к "Очагу Божественности". Причины данного промаха и преувеличенного значения, придаваемого истории с Клеантом, становятся очевидными, когда Духем продолжает цитировать Пола Теннери (чьи религиозные убеждения он разделяет) о том, что, хотя Галилей был ошибочно обвинен инквизицией, "он, вероятно, подверг бы себя гораздо большей опасности, если бы ему пришлось бороться против суеверий поклонения звездам в древности". Благодаря авторитету Духема легенда про Клеанта нашла свое место в большинстве популярных изложений истории науки (в качестве близнеца в одинаковой степени апокрифического высказывания "eppur si muove" – "а все-таки она движется"); и эта легенда цитируется в поддержку взгляда (что явно не лежало в намерении Духема) будто бы врожденная и непримиримая враждебность между религией, в любой ее форме, и наукой всегда существовала и просто должна была существовать. Примечательным исключением в этом плане является Дрейер (цитируемая работа, стр. 148), который просто комментирует, что в дни Аристарха "давно прошли времена, когда философа могли в судебном порядке призвать к ответу за предложение им непривычных астрономических теорий" и что "обвинение в "безбожии", даже если таковые и вправду могли быть выдвинуты, вряд ли могли повредить самой теории" – Примечание Автора.

66

Здесь следует кратко обсудить еще одно возможное объяснение. Дрейер видит причины отказа от гелиоцентрической системы в росте значения наблюдательной астрономии в Александрии. Аристарх мог пояснить попятное движение планет, равно как и изменения в их яркости, но не аномалии, возникающие по причине эллиптичности планетных орбит; и "безнадежность попыток учесть все это красивой по своей простоте идеей Аристарха нанесла смертельный удар его системе" (Дрейер, стр. 148). Духем дает подобное объяснение (стр. 425-6). Здесь буквально напрашивается идея того, что так называемая "вторая аномалия" могла быть спасена путем введения эпициклов как в гелиоцентрическую, так и в геоцентрическую системы, и как раз именно это и сделал Коперник. Другими словами, каждая из систем могла служить начальной точкой для построения "Чертова Колеса"; но с Аристархом в качестве отсчета задача была бы несравнимо проще, поскольку "первая аномалия" уже была исключена. Похоже, подумав еще раз, Дрейер это понял, поскольку далее (стр. 201) он говорит:

"Для современного ума, привыкшего к гелиоцентрической идее, трудно понять, почему в голову математиков вроде Птолемея не пришло в головы лишить все внешние планеты их эпициклов, которые были ничем иным, как воспроизведением годовой земной орбиты, перенесенной на каждую из этих планет, равно как избавить Меркурий с Венерой от их деферентов, после чего поместить центры их эпициклов в Солнце, как это уже было сделано Гераклидом. В этом случае возможно воспроизвести значения Птолемея отношения радиусов эпициклов и деферента из большой полуоси каждой планеты, выраженной в земных единицах.. Совершенно очевидно, что гелиоцентрическая идея Аристарха могла бы родиться как из теории эпициклов, так и движущихся эксцентриков".

Далее он указывает на то, что система Птолемея, в отличие от системы Аристарха, не смогла сохранить видимые явления в случае Луны, чей видимый диаметр должен был меняться, согласно теории Птолемея, до величин, которые противоречат самым простейшим наблюдениям (стр. 201). – Примечание Автора