Сам Птолемей в третьей части "Альмагеста" говорит об этом совершенно четко: "Мы верим, что цель, которую стремится достичь астроном, заключается в следующем: демонстрация того, что все явления на небе являются результатом равномерных и круговых движений…" И еще в одном месте: "Я поставил себе задачу доказать, что кажущиеся неправильности (в движении) пяти планет, Солнца и Луны могут быть представлены средствами равномерного кругового движения, поскольку только такое движение соответствует их божественной природе… Мы уполномочены рассматривать выполнение данной задачи как окончательную цель математической науки, основанной на философии". К тому же Птолемей четко объясняет, почему астрономия обязана отказаться от всех попыток объяснения стоящих за явлениями физических реальных причин: потому что небесные тела, обладая божественной природой, подчиняются иным законам, а не тем, которые можно открыть на земле. Между этими двумя наборами законов нет ничего общего; следовательно, нам ничего не известно относительно физики небес.
Птолемей всем сердцем был предан Платону; воздействие двойной звезды на направление науки чувствуется теперь в полной мере. Разрыв, который она вызвала между четырьмя элементами подлунного мира и пятым элементом небес, напрямую привел к разрыву геометрии небес и физики; астрономии и реальности. А разделенный мир нашел свое отражение и в разрыве разума. Ему ведь известно, что в реальности Солнце обладает физическим влиянием на планеты; вот только реальность никого не волнует[67].
Ситуация суммируется в поразительном пассаже Теона Смирненского, современника Птолемея. Выразив свое мнение о том, что Меркурий и Венера могут, после всего, вращаться вокруг Солнца, он говорит о том, что Солнце следует называть "сердцем Вселенной", которая, одновременно, является "и миром, и живым существом".
"Но (отмечает он) в одушевленных телах центр животного отличается от центра его массы. Например, для нас, которые одновременно и животные, и люди, центр одушевленного создания находится в его сердце, постоянно теплом и подвижном, следовательно, это и есть источник всех способностей души, желаний, воображений и разума; но вот центр нашей фигуры находится где-то в районе пупка… Точно так же, … математический центр Вселенной находится там, где находится Земля, холодная и недвижимая, но вот центр мира как живого существа находится в Солнце, которое, скажем так, является сердцем Вселенной"[68].
Пассаж одновременно и вызывающий, и отталкивающий; он порождает ноту, отдающуюся в течение всех Темных Веков и Средневековья. Он взывает к архетипическому представлению мира как живого, трепещущего животного; а отталкивает своей нечестивой смесью аллегорических и физических заявлений, своей педантичной вариацией вдохновленного Платоном розыгрыша. Контраст между пупком и сердцем весьма жив и остроумен, но неубедителен; пассаж никак не объясняет, почему две планеты должны вращаться вокруг сердца, а остальные три – вокруг пупка. Верили ли сам Теон с его читателями в подобные вещи? Ответ, вне всякого сомнения, заключается в том, что один раздел их ума явно верил, а вот другой – нет; процесс разрыва был практически завершен. Наблюдательная астрономия все так же развивалась, но каким же был регресс в философии по сравнению с эпохой Пифагора или даже Ионической школой, учившей за семь столетий до этого!
5. Новая мифология
Могло показаться, что колесо сделало полный оборот, вернувшись к ранним вавилонянам. Они тоже были весьма компетентными наблюдателями и создателями календаря, соединявшими свою точную науку с мифологическим миром сонных видений. В птолемеевской Вселенной взаимно соединяющиеся каналы совершенных окружностей заменили небесные фарватеры, по которым звездные боги вели свои барки по строго соблюдаемым расписаниям. Платоновская мифология небес была более абстрактной и не столь живописной, но такой же иррациональной и рожденной из снов, как и мифология древних.
67
В своей поздней и краткой работе, "