И вновь, в писаниях Августина имеются многочисленные подкупающие моменты вместе с двусмысленностями и противоречиями, такие как страстный протест против смертной кары и пыток в суде, его повторяющиеся подтверждения того, что Omnis natura, inquantum natura est, bonum est[75]; из-за чего можно сказать, что "сам Августин августинцем не был"[76]. Но все эти светлые элементы игнорировались поколениями после Августина, а отбрасываемая им тень была мрачной и гнетущей; она вычеркивала из жизни даже самый малый интерес к природе, склонности к науке.
Таким вот образом, в Средние века церковники сделались наследниками философов античности, и, можно сказать, Католическая Церковь заняла место Академии и Лицея; ее отношение определяло теперь весь культурный климат и направление образования. Отсюда и важность Августина, который был не только самым влиятельным церковником раннего средневековья, основной вдохновитель Папства как наднационального верховного органа и изобретатель правил монашеского общежития; но, более всего, живой символ непрерывности между исчезнувшей древней и нарождающейся новой цивилизацией. Современный католический философ оправданно заявил, что Августин был "в большей степени, чем какой-либо император или варварский военачальник, творцом истории и строителем моста, что вел от старого мира – к новому"[77].
2. Мост, ведущий к Граду
Трагедия заключается в выборочной натуре того дорожного движения, которое началось на мосту, выстроенном Августином. У застав Града Божия, весь транспорт, везущий сокровища древнего знания, красоты и надежды, заворачивался, поскольку все языческие добродетели были "развращены с присутствием непристойных и гадких дьяволов…". Так что пускай Фалес прощается со своей водой, Анаксимен – с воздухом, стоики – со своим огнем, а Эпикур – со своими атомами"[78].
И они прощались, расставались. Только лишь Платону с его учениками было разрешено пройти по мосту, и их приветствовали в Граде, ибо им было известно, что знание нельзя получить посредством телесных глаз, и это они прибавили аллегорическое дополнение к "Книге Бытия": Адам, изгнанный из Рая, должен был направиться прямиком в платоновскую Пещеру, чтобы вести существование закованного в цепи троглодита.
Более же всего приветствовалось презрение неоплатоников ко всем видам знаний. От них Августин "вывел убеждение, которое сам он передал последующим поколениям на многие столетия, что единственный желательный вид знаний, это знание Бога и души, и что нет никакой выгоды в исследовании царства Природы"[79].
Несколько цитат из "Исповеди" позволят более живо проиллюстрировать отношение разума к знаниям в самом начале христианской эры. В Книге Десятой, включающей в себя персональный рассказ, Августин описывает свое состояние ума через двенадцать лет после собственного обращения и вспоминает Божью помощь в деле преодоления различных форм искушения, которые постоянно атаковали его: желания плоти, которой он мог сопротивляться только в состоянии бодрствования, но не во сне; искушение наслаждения едой, вместо того, чтобы принимать эту пищу в качестве необходимого лекарства "до того дня, когда Господь изничтожит и живот, и само пропитание для него"; преступные попытки заманить его сладкими запахами, к которым у него уже выработался иммунитет; услады для уха, порождаемые церковной музыкой, с риском "быть более тронутым самим пением, но не предметом, который воспевается"; искушения для глаз "отвлекающими формами красоты, яркими и приятными красками"; и, наконец, хотя и главное – искушение "знанием ради самого знания":
Сюда присоединяется другой вид искушения, во много раз более опасный. Кроме плотского вожделения, требующего наслаждений и удовольствий для всех внешних чувств и губящего своих услуг, удаляя их от Тебя, эти же самые внешние чувства внушают душе желание не наслаждаться в плоти, а исследовать с помощью плоти: это пустое и жадное любопытство рядится в одежду знания и науки… Наслаждение ищет красивого, звучного, сладкого, вкусного, мягкого, а любопытство даже противоположного - не для того, чтобы подвергать себя мучениям, а из желания исследовать и знать… Эта же болезнь любопытства заставляет показывать на зрелищах разные диковины. Отсюда и желание рыться в тайнах природы, нам недоступных; знание их не принесет никакой пользы, но люди хотят узнать их только, чтобы узнать…
76
Высказывание является аллюзией к Августи́нскому о́рдену,