Нежелание замечать тот факт, что движущиеся тела стремятся продолжать свое движение до тех пор, пока они не будут остановлены или отражены, предотвратило появление настоящей научной физики вплоть до времен Галилео[107]. Необходимость в том, чтобы каждое движущееся тело постоянно сопровождалось и подталкивалось движителем, сотворило "Вселенную, в которой невидимые руки постоянно находились в работе" (Баттерфилд в цитируемой книге, стр. 7). На небе была нужна бригада из пятидесяти пяти ангелов, чтобы поддерживать вращение планетарных сфер; на Земле всякий камешек, катящийся вниз по склону, и каждая капля дождя, падающая с неба, нуждались в квази-разумном замысле, функционирующем в качестве "движителя", чтобы перейти от "потенции" к "действию".
К тому же существовало различие между "натуральным" и "насильственным" движением. Небесные тела перемещались по совершенным окружностям по причине их совершенной природы; натуральное перемещение четырех элементов на Земле осуществлялось вдоль прямых линий – земля и огонь двигались по вертикали; воздух и вода – по горизонтали. Насильственным движением было любое движение, отличное от натурального. Оба типа движений нуждались в движителях, духовных или материальных; но вот небесные тела не были способны к насильственному движению; в связи с этим, объекты на небе, такие как кометы, чье движение осуществлялось не по окружности, должны были помещаться в подлунной сфере – догма, которую подтверждал даже Галилео.
Каким образом можно объяснить то, что подобный взгляд на физический мир, столь фантастичный для современного ума, мог пережить даже изобретение пороха, время, когда пули и ядра летали, совершенно опровергая законы действующей тогда физики? Ответ частично содержится в вопросе: маленький ребенок, чей мир гораздо ближе к примитивным людям, чем мир современного ума, является нераскаявшимся аристотелианцем по причине того, что он придает бездушным объектам их собственное желание, волю, животную душу; мы и сами обращаемся к Аристотелю, когда ругаем непослушный прибор или капризничающий автомобиль. Аристотель отошел от абстрактно-математической обработки физических объектов к анимистическим взглядам, которые пробуждают более глубокие, фундаментальные отзывы ума. Вот только дни примитивной магии уже в прошлом; Аристотель – это высоколобая версия анимизма с квазинаучными концепциями типа "зародышевых потенциалов" и "степеней совершенства", импортированных из биологии, с крайне заумной терминологией и впечатляющим аппаратом по уничтожению логики. На самом деле физика Аристотеля – это псевдонаука, из которой за две тысячи лет не вышло ни единого изобретения, открытия или новой догадки; и они и не могли из нее появиться – и в этом тоже заключалась ее глубинная привлекательность. Она была статичной системой, описывающей статичный мир, в котором естественным состоянием было нахождение в покое или же перемещение для покоя в таком месте, которое было приписано им природой, если только вещи эти никто не толкал и не тащил; в подобной схеме вещей было идеальное оформление для окруженной стенами Вселенной с ее неизменной Цепью Бытия.
107
См. сноску об анти-аристотелевской физике. Но даже во времена античности подобное нежелание замечать не было абсолютно полным. Например, Плутарх в трактате
…Луна обладает безопасным свойством не упасть вниз по причине самого своего движения и скорости
собственного вращения, точно так же как помещенный в пращу камень не падает по причине кругового вращения;
естественное стремление подавляется кружением. (из книги Хита, стр. 170, выделение шрифтом – мое, Автор)
Перевод фрагмента выполнен Хитом, который комментирует его так: "Практически, это Первый закон движения Ньютона". Любопытно, что этот пассаж вызвал столь мало комментариев. Контекст делает ясным, что идея импульса не пришла к Плинию по чистой случайности, но потому что он "чувствовал" его. И то же самое чувствует любой копьеметатель (равно как и его жертва). – Прим. Автора.