неприятную оплошность, заключающуюся в том, что твой учитель не упомянул тебя в предисловии своей книги. Честное слово, это никак не связано с безразличием в отношении тебя, но исключительно по причине его неловкости и невнимательности; ведь мысли его вечно были заняты чем-то, и, как тебе известно, он мало обращал внимания на что-либо, не касающееся философии. Мне прекрасно известно, как высоко оценивал он твою постоянную помощь и самопожертвование… Словно Тесей ты сопровождал его в тяжких трудах… И ясно как день, сколь много мы должны тебе за твои неустанные заботы…
Только все эти красиво звучащие извинения никак не убеждали, поскольку Посвящение, вышедшее из-под пера Коперника, не выдает нам какой-либо "неловкости" или "путаности мыслей". Это исключительно трезвый и расчетливый документ. Сознательный пропуск имени Ретикуса можно объяснить только лишь опасениями, что упоминание имени протестанта может произвести не самое удачное впечатление на Павла III. Но даже если это и так, Коперник, естественно же, мог упомянуть Ретикуса в каком-то другом месте, либо где-то в предисловии, либо в самом тексте. Полнейшее умолчание его имени было актом низким, как будто бы имя это было чем-то малозначительным; а ведь имя Коперника всегда в глазах публики было связано с именем Ретикуса по причине narratio prima, а также потому, что книга печаталась в протестантском Нюрнберге под редакцией молодого виттенбергского, а теперь и лейпцигского профессора.
Написанное Коперником Посвящение должно было попасть к Ретикусу где-то в июне или июле. 15 августа Петрей напечатал небольшую брошюру, содержащую две лекции Ретикуса по астрономии и физике (Orationes de Astronomia Geographica et Phisica – Нюрнберг, 1542). В предисловии к книжечке автор вспоминает о первом знакомстве с учителем:
Когда я услышал о грандиозной репутации доктора Николая Коперникуса из Северной Германии, меня уже назначили профессором данных наук в Университете Нюрнберга, но я посчитал, что не приму этой должности до тех пор, пока не приобрету дополнительного знакомства с его учением. Никакие преграды не могли меня отказаться от путешествия, ни деньги, ни долгий путь, ни иные досаждения[154]. Я полагал большие надежды на ознакомление с его трудами, ведь это был человек обремененный годами, но которого гнала юношеская храбрость сообщить свои зрелые идеи в науке всему миру. И все остальные учение смогут оценить их, как оценил их я, ибо книга, которая сейчас находится под печатным прессом в Нюрнберге, готовится выйти в свет.
Как ужасно осознавать, что это последнее подтверждение верности ученика совпало по времени с тем, что его учитель ему изменил.
14. Епископ Дантиск
Предыдущие разделы относились к длительным родовым схваткам и к кесаревому сечению, которое привело к появлению Обращений в Нюрнберге. Теперь же нам необходимо вновь вернуться в кафедральную крепость Фромборка на Балтийском море, чтобы завершить рассказ о последних годах каноника Коппернигка.
А годы эти были даже менее счастливыми, чем годы ранние. В дополнение к сомнениям и заботам, связанным с публикацией книги, каноник оказался втянутым в дурацкий конфликт со своим новым епископом. Этот епископ, Иоганн Дантиск[155], был таким же тяжким бременем в конце жизни каноника Николаса, каким в ранние годы был епископ Лукас. Во всех же других аспектах, ослепительный Дантиск был полной противоположностью мрачному Лукасу.
Этот человек был одним из выдающихся дипломатов Ренессанса, увенчанный лаврами поэт, который в юности писал эротические стихи, на старость – религиозные гимны[156]; путешественник, гуманист, очаровывающий собеседник - короче, характер громадной привлекательности и сложности. Епископ Лукас был старше Николаса на двадцать шесть лет, епископ Дантиск – на двенадцать лет моложе Коперника, но Николас подчинялся как первому, так и второму в одинаковой степени. Подчинение авторитету – Лукасу и Дантиску с одной стороны, Птолемею с Аристотелем с другой стороны - возможно, это основной ключ к разгадке личности Коперника. Именно оно подрывало независимость его характера и независимость суждений, оно же удерживало его в возложенных на самого себя оковах, тем самым, выделяя ученого в качестве сурового реликта Средних Веков среди гуманистов Ренессанса.
В некоторых обстоятельствах старость, похоже, склонна повторять образцы юности, или, скорее, вытаскивать на свет божий образцы, затуманенные годами активности. Если Дантиск был чем-то вроде привидения, занявшего место дяди Лукаса – то не был ли Ретикус, авантюрист и заводила, в какой-то степени реинкарнацией брата Андреаса? Брат Андреас был черной овцой в семье – Ретикус был еретиком; Андреас был прокаженным – Ретикус был содомитом. Их безрассудство и неустрашимость одновременно и притягивала, и пугала робкого каноника; и его амбивалентным отношением к ним можно объяснить то, что он предал обоих.
154
Вероятно, это аллюзия к факту, что визитом к Копернику Ретикус рисковал вызвать недовольство Меланхтона или Лютера; и что, с другой стороны, он выезжал в католическую страну, епископ которой только что опубликовал эдикт против лютеранства – Прим. Автора.
155
В паре мест мне встретилось написание "Дантишек" – неужто вновь желание сделать его славянином? – Прим. перевод.
156