– Иногда, – сказал я, хотя на самом деле такого не помнил. – Совершенно точно.
– Ему надо было сражаться. Бороться. Чувствовать, что он вкалывает сильнее, несет на плечах больше груза, чем все остальные. Все в жизни – схватка. Как у Иакова с ангелом. Даже с онкологией он собирался бороться в одиночку. Ни слова мне не сказал. Вы знали?
– Понятия не имели.
– Если честно, у него была склонность играть роль страстотерпца.
– Ему эта роль подходила по натуре, – сказал я.
Салли попросила счет.
– Твой дед устроил себе нелегкую жизнь. Но может быть, я ему ее немножко упростила. Не знаю. – Глаза у нее немного покраснели. – Упаси бог ему было чуть упростить это все мне.
Когда официант принес счет, она попыталась расплатиться, но я сказал, что чек оплатит мой издатель.
– Ох-хо, – заметила Салли. – А ты, малыш, умеешь жить легко.
XXXVI
Мама самолетом доставила тело деда в Филадельфию, чтобы похоронить на кладбище Монтефиоре рядом с бабушкой, родителями и братом[52]. Брат отпросился со съемок «Космос: 2099»[53] и прилетел из Лос-Анджелеса. Раввин, который провожал в последний путь мою бабушку, к сожалению, ушел на пенсию. Новый был немногим старше меня и читал так, будто куда-то торопится. Пришли несколько старых знакомых из тех Мунблаттов и Нойманов, что еще жили по соседству. Говорили хорошие слова. Потом мы все кинули на гроб по горсти земли: она застучала, как дождь по окну. Дедова двоюродная сестра, живущая в Уинневуде, разрешила провести поминки у нее дома. Мы выпили сливовицы, я выслушал обрывочные и противоречивые отчеты о некоторых вышеприведенных событиях. Еще я выслушал про то, что умное или забавное мы с братом говорили и делали в детстве. Потом брат заспешил на самолет в Лос-Анджелес, а скоро и мы с мамой поехали в гостиницу возле аэропорта.
У нас был на двоих номер с двумя большими кроватями. Мы немножко обсудили события дня, потом мама выключила свет. Весь день в ней ощущалось какое-то возбуждение, которое я приписывал горю. Сейчас, лежа в темноте, я чувствовал, что оно нарастает. Мама ворочалась с боку на бок, шуршала одеялом. Она не могла уснуть, а значит, не мог уснуть и я.
– Майк, ты не спишь?
– Ага.
– Я хотела тебя кое о чем спросить.
– Давай.
Я знал, о чем она хочет спросить. Во всяком случае, не удивился, когда услышал вопрос. Я крутил это в голове с того самого дня.
– На прошлой неделе. Когда я вошла, дедушка просил тебя что-то мне не говорить.
– Ага.
– Так что ты не должен был мне говорить?
Она хотела спросить с вызовом, но тон получился скорее паническим. Как будто мама ждала чего-то очень нехорошего и заранее готовилась.
Разумеется, тогда я не знал, что именно бабушка рассказала доктору Медведу: до моей поездки в Мантолокинг вслед за ураганом Сэнди оставалось еще четырнадцать лет. Той ночью в аэропортовском «Мариотте» я знал одно: бабушка рассказала врачу о себе и своей жизни во время войны нечто отличное – кардинально отличное, насколько можно было понять, – от того, что говорила деду. Во всяком случае, доктор Медвед считал, что новая версия тех событий стала бы для деда тяжелым потрясением. Отсюда следовало, что бабушка лгала деду и маме. Именно это он просил меня ей не говорить. Он боялся, что самый факт бабушкиной лжи, вне зависимости от того, о чем та лгала, сведет на нет мамины усилия ее простить. Вот все, что я знал.
Можно ли простить мертвых? Что такое прощение – чувство или сделка, для которой нужны двое? Я дал обещание человеку, который не узнает, сдержал ли я слово. Мне хотелось выполнить волю деда, и я без труда мог бы уйти от маминого вопроса. Как-никак у нас в семье умели хранить тайны. Однако я был убежден, что от этого умения никто не выиграл.
– Она что-то сообщила о себе психиатру в Грейстоуне. Что именно, я не знаю.
Я с дедовых слов пересказал историю про доктора Медведа. Когда я дошел до того, как дед объявил, что не хочет знать, мама рассмеялась. В темноте гостиничного номера ее смех прозвучал невесело.
– В моем детстве она постоянно что-то выдумывала, – сказала мама, когда я закончил. – Я постоянно ловила ее на лжи. Она называла это «истории». «О! – Мама изобразила бабушкины интонации, ее акцент. – Ты права, я рассказывала историю».
В темноте мамин голос был так похож на бабушкин, что у меня по коже пошли мурашки.
– Мне она просто рассказывала сказки. Когда я жил у них в Ривердейле.
В коридоре за дверью нашего номера льдогенератор принялся издавать какие-то странные звуки, и я не сразу различил, что мама тихонько шмыгает носом в темноте.
52
Дядя Рэй умер от инфаркта в 1985-м в Лос-Анджелесе, где работал «консультантом по бильярду» для теле– и кинокомпаний. Несмотря на монокулярное зрение, он время от времени выигрывал турниры и подрабатывал каталой на стороне. Я тогда жил в Париже и на его похороны не попал.