Точно все получилось, она даже сама не ожидала. Все нарисовала. Он взял картон, вперился и спросил, заикаясь:
— Кто т-тебя так рисовать учил?
А раньше вроде не заикался.
Она засмеялась:
— Этому ж разве учат? Оно само. Вот только рука плохо слушается.
Видела, что угодила, что доволен Котельщик, и была рада хоть так отплатить за харч и за спасение.
К нему приходили друзья, посверкивая очками, тоже все бородатые, но одеты лучше, чем он. Пили водку, ели колбасу с хлебом, играли на гитаре, говорили мудрено и все разом, много курили и сыпали пепел в соленые огурцы, восхищенно рассматривали картины Котельщика, называли его не Геннадий, а Гений Юльевич, читали длинные, непонятные стихи и часто вспоминали какую-то Софью Власьевну, которая, выходило, была той еще стервой.
Все они интересовались Татьяной, как интересуются ученые какой-нибудь найденной редкой зверюшкой или новым микробом. Но она не обижалась: кормят, поят, не гонят — какие обиды!
Иногда бородачи приходили с очень худыми, много курящими женщинами, которые всегда садились где придется, даже на стол, не боясь измазаться краской, и перекидывали нога на ногу, а острые коленки выставляли словно защиту. Одна из них, ее звали, кажется, Дорой, неотрывно глядя на Татьяну (так доктора смотрят), стала медленно произносить много иностранных слов и спросила Татьяну, понимает ли она хоть одно. Смешная. Татьяна ответила ей, что она и родных-то слов не много знает.
Но «докторша» не отставала и все говорила-говорила. И вдруг Татьяна поняла «сегодня» и «воскресенье». И когда об этом сказала, все они переглянулись расширенными глазами, словно увидели чудо. А Татьяну это узнавание и того пуще обрадовало: ведь так и до собственного имени недалеко.
Забытые слова, как белые слепые рыбины, медленно шевеля плавниками, поднимались из зеленой мутной глубины.
И новый, 1972-й год Татьяна с ними встретила. Все они пели какие-то детские песенки под гитару то о голубом шарике, то о бумажном солдатике. Ну и Татьяна спела «twinkle, twinklе». А Дора, как выяснилось, песню эту тоже знала и продолжила. Песня оказалась гораздо длиннее, о чем Татьяна и понятия не имела и прямо заслушалась. Дора пела:
У Доры был приятный голос, но слова она выговаривала не совсем так. Потом спросила, понимает ли Татьяна, о чем эта детская песня и где она ее впервые услышала. И Татьяна внезапно вспомнила (всплыла к поверхности еще одна белая рыбина) какую-то обложку с улыбающейся звездой. И ответила: «Звездочка».
Дора многозначительно переглянулась с гостями и сказала: «Я же вам говорила».
И все гости Котельщика затихли и смотрели на нее.
И весь вечер Татьяна потом пила водку, и, кажется, плакала, и уже не помнила, когда и как все ушли, пока не провалилась в небытие на полосатом матрасе, где увидела сон более четкий, чем реальность.
Тикают часы.
Сначала оглушительно, потом тише.
Из часов выскакивает кукушка и кукует много раз.
Машет крыльями — и обратно в домик.
На цепочках к часам подвешены шишечки.
Накрытый стол в круге мягкого света.
Тарелки бело-синие, на них — сад, птицы над прудом и три человечка переходят мостик.
Она слышит голоса.
«I am so afraid», — тихо говорит женский голос. («Я так боюсь».)
«Don't be afraid», — говорит мужской голос. («Не бойся».)
Как всегда во сне, она все слова понимает.
«Take the book off the table… it's time for lunch», — говорит женский голос и называет ее имя. («Убери со стола книгу, время обедать».)
Любимая книжка со страшными картинками. Там девочка с шеей длинной, как у змеи.
Ей от этой картинки и страшно и весело.
«Lunch is ready. Where are you going?» («Обед готов. Куда это вы собрались?»)
Мужской голос смеется.
«We'll be back soon. To the shop and back. Lollipop emergency» («Мы скоро вернемся. В магазин и обратно. Срочно нужен петушок на палочке».)
20
Тот, кто ночь в пути проводит, / Знаю, глаз с тебя не сводит: / Он бы сбился и пропал, / Если б свет твой не сиял. (