Вот из казарм, что в средние века
Странноприимными монастырями были,
Пехота с конницей неспешно запылили —
Им патрулировать, не рассветет пока.
Тебе, о город, где всем нам так сиро,
Я страсть угасшую разжечь во мне не дам.
Свет фонари струят на траур модных дам,
Словно приклеенных к витрине ювелира.
Вот и статистки, примадоннам вслед —
Швеи, цветочницы, девчонки из passages[142],
Так за рабочий день уставшие, что даже
У них и голову поднять-то силы нет.
Чем более реальность хаотична,
Тем интересней мне сказать о ней в стихах,
И я вхожу в своих надтреснутых очках
В brasserie[143], где в домино играют, как обычно.
III
ПРИ СВЕТЕ ГАЗА
Вновь выхожу. Как давит ночь! Идешь,
А вкруг шатаются веселые девицы
И разливается дыхание больницы,
Их плечи голые бросающее в дрожь.
Везде фасады лавок равнодушных,
А чудится мне строй соборов вековых,
И свечи, и цветы, и статуи святых,
И люди — скопище овец богопослушных.
Вон горожанка семенит шажком,
На взрытой мостовой лавируя с опаской,
Но представляется мне эта буржуазка
Монашкой лет былых, измученной постом.
Под молотом кузнечным искры к небу
Из тесной мастерской ножовщика летят.
Плывет целительный и честный аромат
В печь булочниками загруженного хлеба.
В действительность стараюсь я врасти,
Чтоб сборник мой задел поглубже за живое.
От магазина мод — замедлил близ него я —
Юнец-карманник глаз не в силах отвести.
О спуски нескончаемые эти!
Как описать стихом, свободным от прикрас,
Мне ваших фонарей хлорозно-бледный газ
И романтический ваш облик в лунном свете?
Вон женщина, нет, сытая змея,
Чьи формы пышные с трудом корсет смиряет,
Себе капризно шаль с рисунком выбирает
Из неисчерпных груд заморского тряпья.
А вон карга в бандо и с длинным traineʼom[144],
Что сходен с веером старинным. У дверей
Два мекленбуржца ждут владелицы своей
И бьют копытами со ржанием надменным.
Роскошных тканей на прилавках тьма,
Но нечем зелени дышать декоративной.
От пудры рисовой во рту у вас противно,
Зато приказчики — услужливость сама.
Но постепенно, словно мавзолеи,
Становятся ряды торговые темны.
Лишь выкрики еще кой-где в ночи слышны —
Там кто-то продает билеты лотереи.
«На хлеб подайте! Сжальтесь надо мной!» —
Мне этот стон всегда во мраке сердце ранит:
То руку с робостью за милостыней тянет
Мой школьный латинист, учитель отставной.
IV
МЕРТВЫЕ ЧАСЫ
Над океаном крыш — простор без меры
И свет небесных тел течет, как струи слез.
По счастью, верю я, что есть метампсихоз!
Что может слаще быть столь голубой химеры?
Как бесконечен улиц лабиринт,
Как кровью налиты глаза у шарабана,
Как ставни хлопают во мраке непрестанно,
Как звякнул выпавший при их закрытье винт!
А я шагаю, как по строчке нотной,
Меж двух шеренг домов шикарных и лачуг,
И флейта дальняя — о пасторальный звук! —
В ночном безмолвии пронзает воздух плотный.
Когда бы жить мне вечно, с каждым днем
Все новых совершенств и радостей взыскуя!..
И я стеклянные дворцы себе рисую,
Что мы для наших жен в грядущем возведем.
О наши сыновья, осуществится
В ваш век так много снов, нам снившихся всегда,
Что ваши матери и сестры никогда
Не будут в мерзости и тесноте гнездиться!