Несвецкий положил амулет Марицы в карман и пошел домой. Марица не сразу заметила пропажу змеиного амулета. Помогая, как обычно, своей госпоже одеться и причесаться, она медлила, зевала, всем своим видом демонстрируя, что за всю ночь не успела выспаться.
— Ты сегодня совсем сонная, — заметила пани Сабина, когда Марица уронила на пол золотую заколку. — Гуляла, наверное, с кавалером по крышам?
— Нет, пани, — смутилась русинка, — я немного припозднилась, была в саду, здесь, у розового куста.
— И кого же ты охмуряла, хитрая моя?
Марица замялась. Признаться, что она устроила ночное свидание с букинистом Османом Сэдэ, ничего не сказав об этом пани? Но и обманывать хозяйку тоже нехорошо, рано или поздно правда всплывет наружу.
— Я была с тем, кто нравится вам, пани Сабина, — уклончиво ответила Марица, — и он подумал, будто перед ним вышли вы. Он ничего не понял, было так темно, нежно, романтично…
— Даже не знаю, ругать тебя или благодарить — сказала Сабина, — с одной стороны, мне давно хотелось попросить об этом, а с другой.
Но что с другой, пани Сабина договорить не успела. Взгляд ее пал на шею Марицы. Вчера она была с амулетом! А где же скелет поворызника?!
Марица инстинктивно провела рукой по шее. Скелета не было.
… В ближайшие часы Марица перерыла весь дом, включая сад, беседку, конурки псов, кухню и конюшню, комнаты слуг, каретную. Но скелета ядовитой змейки нигде не нашла. Первое подозрение пало на далматских псов: они могли поднять оброненный талисман, еще пахнувший для чутких собачьих носов змеиным мясом, и закопать его. Пани Сабина приказала садовнику перерыть землю, но скелет не попадался.
В тот день коллегия иезуитов бурлила. Патер Несвецкий показывал найденный скелет всем и даже прочел импровизированную лекцию о его значении в черной магии.
Иезуиты возмущались, приговаривая, что никогда еще они не сталкивались с таким безобразием. Конечно, тяга простонародья к пережиткам язычества, хождения к гадалкам и простые домашние заговоры были хорошо известны святым отцам. Они и сами в трудных случаях не брезговали ходить к одной караимке, определявшей судьбу на бобах, колоде карт «тарок» и волшебном круге с делениями. Но совсем иное, если мистический амулет, прописанный во многих черных книгах, валялся на аристократической улице, в центре Львова, во владениях богатейшей красавицы.
В праведном негодовании иезуиты даже позабыли свое обещание начать дело против рабби Коэна, повинного якобы в изведении колдовством графа Ольгерда Липицкого. Вспомнил об этом лишь Несвецкий, и тут же подумал, что эти дела можно будет объединить в одно, ведь все магические ритуалы в городе проводятся с участием евреев.
— Честные католики одни так не сумеют — заключил он, вертя скелет поворызника.
… Единственным местом, притягивающим к себе потерянное, была львовская гора Кальвария, тоже лысая и тоже напоминающая человеческий череп, подмытый талыми водами. Медитация на вершине Кальварии возвращала ясность мысли и жизненную силу. Днем, когда с Кальварии исчезал таинственный ореол, она становилась просто горой, куда восходили любители прекрасных видов на город и философского уединения.
Именно туда, нисколько не опасаясь ни обвинения в колдовстве, ни неосторожных встреч, отправилась пани Сабина. Ее душа была встревожена внезапно открывшимся чувством к странному турецкому букинисту, происшествием с Марицей, ее рассказом о ночном рандеву.
— Почему я все время о нем думаю? Что есть в этом Османе такого, что заставляет меня помнить о нем, искать его, ждать?! — вопрошала пани Сабина, вглядываясь в помятую крышу старого Латинского собора. Впадину в ее зеленеющей меди проделали то ли бесенята, то ли не в меру расшалившиеся коты. Купол облепили голуби.
Чуть позже, уже вечером, на Латинский собор любовался с Кальварии, с этого же места, и Осман Сэдэ, то есть Леви Михаэль Цви, немного разминувшийся со своей гоноровой пани. Леви видел Ратушу, стены гетто, Татарские ворота, ведущие в совсем иной мир правоверного Львива, и тоже думал, почему его неумолимо тянет к Сабине. Но у Леви была еще одна причина взойти на Кальварию — он перечитывал полное отчаяния и боли письмо Шабтая Цви, переданное ему тайком под дверь неизвестным доброжелателем. Он пишет, что остался один, изгнанный из Стамбула, что его шурин, брат Сары, амстердамский купец Шмуэль Примо, сбежал вместе с деньгами Иерусалимского царства[12] в Европу, что, подхлестываемый страхом, Шабтай перестал доверять всем и просит как можно скорее прислать трактат из коллекции Коэна. Предательство, гнусное и злопамятное, бегство тех, кто предлагал признать Шабтая Машиахом, кто лобызал его ноги, валяясь в пыли.
12
Самые Богатые евреи мира передавали Шабтаю Цви пожертвования на восстановление Израиля.